— А мне можно, взводный, взять твою сливу? — спросил солдат в привязанных к ногам шапках и со сверкавшей голой пяткой.
— Бери все пять! — ответил Данило.
Несколько человек сцепились из-за черносливины.
Данило История встал и, преодолевая сопротивление ветра, пошел в траншею, в темноте отыскал Бору Валета, пристроился рядом.
— Слушай, Бора, неужто все герои такие алчные и несчастные?.
Шепотом делился он с товарищем своим открытием, опасаясь, как бы солдаты не услыхали.
— Неужто с такими низкими чувствами люди могут сражаться за возвышенные и священные цели освобождения и объединения сербства? — не в силах унять дрожь, спрашивал он взволнованно.
— Почему герои жадные и несчастные и почему люди, как ты говоришь, с такими низкими чувствами сражаются за возвышенные цели — тебе, чтобы узнать это, не надо было, мой Данило, дожидаться сегодняшней ночи.
— Ты считаешь нормальным, что люди вообще и наши солдаты в частности такие?
— Да, нормальным. Люди всегда загребущие и жалкие. Единственное, что меня удивляет, — почему они вообще сражаются и как понимают наши священные цели. Почему, милый, они становятся героями и почему погибают — вот где настоящий вопрос. Почему не убивают своих командиров и твердолобых взводных и не разбегаются по домам. Вот опять, слышишь? Слышишь, кричат? Послушай, послушай, что с той стороны кричат…
— Братья, за кого вы мерзнете? Разбегайтесь по домам, мужики! Босые и разутые, вы погибаете за Пашича да за его офицерскую сволочь!
Буран рвал в клочья голоса и угрозы людей, унося их в овраги, в лощины, во тьму, где гудел лес.
— Это наши солдаты, Бора?
— Это дезертиры. Должно быть, какого-то другого полка. По ночам они пробираются оврагами в горы, идут к Мораве. Слышишь, как причитает?
— Уходите по домам! Братья, пропала Сербия!
— Это ужасно, Бора!
— Это всего лишь действительность, Данило. Без всякой возвышенной лжи.
— Я не хочу замерзнуть на Малене. Я хочу погибнуть в бою, как подобает мужчине, во время атаки.
— Завтра твое желание исполнится. Садись ближе ко мне. И подними воротник шинели, если ты до сих пор этого не сделал. А то снег набьется за шиворот. Ну, чего замолчал?
— Помнишь нашу клятву, Бора?
— Помню. Хотя и не считаю себя героем. Я тебя не брошу раненого.
— Я тебя тоже.
— Мне очень не хочется, чтобы швабам достались часы моего отца.
— Не беспокойся. И не надо об этом говорить.
— Это единственная мысль, которая помогает мне разогнать сон. А вообще-то спать хочется жутко. Но стоит уснуть, и мы замерзнем.
— Говорят, легкая и приятная смерть.
— Не верю я. Расскажи, Данило, что-нибудь. Хоть о женщинах.
— Может, в самом деле погибла Сербия, Бора?
— Мы пришли на Мален, чтоб принести себя в жертву. Кто решился на это, тому безразлично, что будет потом.
— Мне хочется достигнуть своей цели.
— Дилемма заключается не в том, погибнуть за победу или за поражение. Ей-богу, куда возвышеннее погибнуть при поражении. Никто и не вспомнит тебя, если ты погибнешь, когда победа близка. Слышишь, как трещат оледенелые ветки?
— Что там кричат?
— Ты лучше слушай дерево. Этого мученика. Эту ветку.
— Ничто меня так не потрясало здесь, на фронте, как стоны и крики раненых. Вот поистине ужас.
— Говорят, раны от шрапнели ужасно болезненны. Особенно на морозе.
— Я знаю. Слышал, как солдаты, мужчины, сербы, кричат от боли! Мне не приходилось читать, что раненые кричат. И в «Войне и мире» тоже не помню, чтоб солдаты кричали от боли.
— Ты всерьез веришь, будто смертельно раненного Болконского взволновала бескрайняя голубизна неба и белые облака?
— Пока верю. В самом деле, эта сухая ветка невыносима.
— А как ты считаешь, о чем успел подумать наш Душан Казанова, когда в грудь ему угодила шрапнель?
— Он ни о чем не успел подумать. Тричко говорил, что его убило наповал.
— Я не верю, что смерть бывает без боли и без всякой мысли. Что умирают, не осознавая. Наверняка тогда видят Великий круг.
— Легче всего погибнуть в первом же бою. Как наш Казанова.
— В покере из всего батальона он был самым азартным. Мы с ним договорились сыграть по-крупному после боевого крещения. Расскажи, какой была эта крестьяночка в Больковцах.
— Прелестной. Просто великолепной.
— Да, она была последней.
— Не потому, честное слово, не потому.
— Расскажи по порядку. Ужасно спать хочется. Скоро нас совсем засыплет. Если я умолкну, ты меня толкни кулаком в бок. И прижмись спиной ко мне. Вот так. Любовь, какая она ни есть и кто бы ее ни испытывал, по сути своей является проявлением тепла, соприкосновения тел. Производным тепла, чтоб не сказать — температуры. Рассказывай, Данило…