Воевода Путник:
— Я получил ваш доклад. Так, Мишич, оставаться не может. Учитывая положение обеих армий и Ужицкой группы, вам необходимо вернуть свои вчерашние позиции. Все, что вы потеряли.
Генерал Мишич:
— Я выполняю ваш приказ. Исполняю свое данное вчера слово. Но я не господь бог и не сатана, чтобы совершить невозможное. Люди дерутся из последних сил. Я приказал отправить в бой штабы.
Воевода Путник:
— Сербии всегда и везде приходилось рваться из последних сил. В этом ее судьба.
Генерал Мишич:
— Я не люблю выяснять отношения с историей. Особенно сегодня, на Сувоборе.
Воевода Путник:
— Но вы должны выяснять отношения с Верховным командованием.
Генерал Мишич
— Да, в этом моя судьба.
Воевода Путник:
— Тогда слушайте меня. Утрата нами вчерашних позиций приведет к отступлению Третьей армии. Тем самым под ударом окажется Вторая армия и разлетится весь наш центральный фронт. Развалится вся наша система обороны. И тогда падет Белград.
Генерал Мишич:
— Я вижу выход только в наступлении Второй и Третьей армий. Их пассивность поставила в отчаянное положение Первую армию.
Воевода Путник:
— Предпринимается все что можно, я сказал вам вчера. А вы постарайтесь всеми силами вернуть и удержать свои позиции. Прощайте.
Генерал Мишич:
— Я еще не все вам сказал.
Воевода Путник:
— Не нужно. Мы поняли друг друга.
Командир Дринской дивизии:
— Если существует ад, то он находится на Главице. По нас бьют со всех сторон. И с тыла.
Генерал Мишич:
— Как работает артиллерия Моравской?
Командир Дринской:
— Работает хорошо. Делает все, что может. Бьет, громит, но противник не жалеет своих людей. Он наступает непрерывно, волнами. Мой третий полк встречает их гранатами и штыками. Ординарец говорит мне, что кровь буквально течет рекой. Полк потерял половину состава. Долго не продержится. Его атакуют десять свежих батальонов.
Генерал Мишич:
— Я могу вас только умолять: держитесь, люди. Держитесь до ночи.
Командир Дунайской дивизии первой очереди:
— Докладываю, что я вернул высоту восемьсот один. Уничтожен полк противника.
Генерал Мишич:
— Где это произошло, Кайафа?
Командир Дунайской:
— Мы дали им прикурить на Безымянной горе. Надолго им запомнится этот сербский пригорочек.
Генерал Мишич:
— Да, Безымянная гора, поросшая можжевельником. Можжевельником и вереском… А верхушка лысая… Ну дай вам бог! Продолжайте в том же духе! Что сейчас у вас происходит?
Командир Дунайской:
— Продолжаю наступать к Добро-Полю.
Генерал Мишич:
— Ты можешь их рассеять? По горам, по долам… Держись опушки грабовых лесов.
Командир Дунайской:
— Только что черт своей рукой приподнял туман, и мне открылись наступающие колонны противника. От Добро-Поля по мне ведут сильный огонь. Второй полк залег. Я послал им на помощь девятый полк с Шилькова гребня. Пока успеха нет.
Генерал Мишич:
— Я вас плохо слышу, Кайафа. Снаряды рвутся на линии.
Командир Дунайской:
— Сегодня ночью сумею отыграться, господин генерал.
Генерал Мишич:
— Так действуйте, Кайафа! Действуйте ночью, мать их швабскую! Наша ночь на нашей земле. Мы свое и во тьме, и в тумане увидим.
Командир Дунайской:
— Сегодня ночью я верну Градженик и Добро-Поле.
Генерал Мишич:
— Как солдат вы в этом уверены? Как командир?
Командир Дунайской первой очереди:
— Буду стараться. Буду стараться. А там кто знает, что господь даст.
Генерал Мишич:
— Что у вас попы делают, Кайафа? Попы, попы! Алло! Пусть попы тоже свое дело делают… Дайте мне Дунайскую второй очереди. Командира дивизии. Говорит Мишич. Чем вы заняты, Васич? Почему не даете о себе знать?
Командир Дунайской второй очереди:
— Обороняю Бабину Главу, господин генерал.
Генерал Мишич:
— Высокая, граб, буки. Редкие… Но грабов достаточно, насколько я помню. Чего вам удалось добиться?
Командир Дунайской второй очереди:
— Мы выполнили ваш приказ. Но еле-еле. Мне докладывают, — что противник перегруппировывается для новой атаки… Если повторится то, что было сегодня, я не в состоянии…
Генерал Мишич:
— Градженик и Добро-Поле мы потеряли. Сейчас у вас очень серьезное положение.
Командир Дунайской второй очереди:
— По передвижению огня я понимаю, что — у меня горит правый фланг. Из-за тумана и снега ничего не видно.