— Вперед! Вперед! Вы даже ветра боитесь!
Настолько Иван понимал по-немецки, он не видел этого офицера, но хотел бы увидеть, хотел бы в него прицелиться. Солдаты толпой двинулись вперед. Медленно, нерешительно.
— Без команды не стрелять! — тихо произнес Иван, прижимаясь щекой к прикладу, в прорезь мушки он искал офицера, того, который не боится ветра, не боится обнаженной белизны Превии. Снег налипал на стекла очков, он почти ничего не видел, но именно в этого храбреца хотелось ему прицелиться; бесшумно подступившие вражеские солдаты представлялись ему голубыми и белыми пятнами, все менее напоминая людей. Нужно дождаться этого храбреца, которому не страшен даже ветер.
— Без команды не стрелять! — повторил он более твердо.
Богдан Драгович был ошарашен, ошеломлен тем, что может сейчас, не подвергаясь опасности, убить любого, кого захочет, из тех, кто медленно брел по склону Превии, уминая глубокий снег; его пугало, что ему придется убить человека, не оказывающего сопротивления, ничем не угрожающего лично ему, Богдану Драговичу; мушка его винтовки плясала, взгляд переходил с одного солдата на другого; он не знал, в кого целиться, кого убить. Он не видел лиц, не различал чинов; как среди них определить преступника, одного из тех, что убивают сербских стариков и детей, вешают крестьян, насилуют женщин: как узнать грабителя, захватчика, мародера? Того, что ранил майора Гаврилу Станковича, правдолюбца, давшего ему возможность искупить свою вину. Там в черной воронке, где он зарыдал от боли, непонятной боли по Гавриле Станковичу, для него началась другая война; эта война обрела гораздо более широкий и неизбежный смысл, более глубокий, чем все известные ему дотоле причины. Мушка остановилась и теперь подрагивала на огромной фигуре толстого солдата, голова которого была повязана черным деревенским платком. Украденным платком. Его он уложит, этого толстяка, наверняка он грабитель, наверняка гад, раз он такой жирный и нахальный — посмел повязать голову украденным у бедняка платком.
Залп взвода, которым командовал Иван, разорвал тишину, и подступавшие вражеские цепи поредели. Уцелевшие растерянно остановились, не понимая, откуда их накрыл огонь; только очень немногие упали в снег вслед за убитыми и ранеными.
Толстый солдат, повязанный черным деревенским платком, повернулся, чтобы бежать назад, но Богдан выстрелил прежде, чем он успел это сделать, и тот свалился в снег. Богдан послал и вторую пулю в черную тушу на снегу. Новый залп по команде Ивана настиг тех, кто, застряв в снегу, пытался прицелиться и выстрелить; а те, кого и на сей раз миновали пули, пытались бежать по глубокому снегу, выдирая из него ноги, точно они были связаны невидимыми веревками. Богдан уложил еще одного и бросил винтовку: будь сейчас ночь, убежал бы, зарылся бы в снег, чтобы не видеть, как на снегу чернеют убитые им люди. Зубы его выбивали дробь.
Без шинели, задыхаясь, прибежал Лука Бог, крикнул:
— Вперед! В атаку, матерь их швабскую! Зубами их рвать! Реки крови пустить!
Люди поднимались. И не особенно торопясь, с трудом шли по снегу, шли, чтобы прикончить оставшихся в живых врагов.
— Вы видите, какие они рыхлые? Слабее нас, что я вам говорил? — Лука Бог шел позади цепи, размахивая револьвером. — Если б каждая сербская рота уложила столько швабов, Потиорек через три дня смылся б из Валева! Вперед, вон к тому склону и вон той макушке! Трофеи после боя собирать, мать вашу воровскую! Дачич, нечего обшаривать покойников, живых догоняй!
Алекса Дачич не обращал внимания на вопли Луки Бога. Перебегая от трупа к трупу, он выворачивал сумки. Пустые. Пожрать нечего. Только у четвертого удалось ему обнаружить пайку хлеба, кисет с табаком и кофе.
На склоне Превии солдаты остановились, открыли стрельбу по обозу.
— Лошадей не бить! Только по людям! По людям! — орал Лука Бог.