— Понимаете ли вы, что аннексией Боснии и Герцеговины германская и католическая Вена продемонстрировала всему миру свое твердое стремление уничтожить сербский народ? Исполненная расовой и религиозной ненависти, двинулась она на Сербию. Об этом нельзя забывать, — громогласно рассуждал Царич.
— Верно, товарищ. Цель католицизма и империализма Франца Иосифа — уничтожение сербов, что очень печально видеть в двадцатом веке.
— Ужасно тяжело и горько быть сербом! — воскликнул Царич, с которым, судя по всему, ракия сделала свое дело.
— Но и грустно быть сербом, господа! — бросил Бора Валет, низко склонившись над тарелкой.
Данило только удивлялся: этот молчаливый «отменный музыкант» Царич никогда так не рассуждал. Можно было поклясться, что в своей жизни он вообще не пробовал ракии. А сейчас опустошал одну стопку за другой. И приходилось его слушать.
— Вы забыли о том, что Сербии объявил войну не император или правительство, как полагалось бы по дипломатическому протоколу и международным законам. Сербии объявил войну Берхтольд, всего-навсего министр!
— Верно, товарищ! Эти крупные европейские разбойники настолько ненавидят нас, сербов, что не считают нужным пользоваться своим разбойничьим лицемерием, взяли да объявили: сербы, вы будете уничтожены! Причем карательной экспедицией. Со времен религиозных войн в Европе не было карательных экспедиций. — Ротный в отличие от громогласного Царича говорил спокойно и тихо, а выражение лица у него оставалось таким, будто вот-вот он заплачет.
— А знаете ли вы, братья, что австрийский посланник барон Гизль не стал даже слушать ответ Пашича на ультиматум Берхтольда? Неужели вы этого не знали? — удивлялся раскрасневшийся Царич.
— Как это не стал слушать?! Брось ты эту выдумку, достойную писателей и полицейских. Мы ведь в окопах.
— Это доказано, Бора, доказано. Когда Пашич принес ответ сербского правительства, после того как мы отвергли ультиматум, господин барон в охотничьем костюме, в фаэтоне бежал в Земун… у этого господина Гизля лежал на столе полный текст ответа, который Вена требовала от Сербии. Когда Пашич начал читать ответ сербского правительства, Гизль смотрел в венский текст и чиркал по нему карандашиком. И на третьей фразе, при первом же слове, которое не совпадало с венским текстом и стилем, этот господин посланник прервал Пашича: «Хватит, господин премьер-министр. Императорским и королевским правительством я уполномочен заявить: Сербия наши требования не принимает. Вы хотите войны!» — «Сербия войны не хочет, но у Сербии есть свое достоинство», — ответил Пашич. А Гизль уже встал, — Царич вскочил и стал изображать барона Гизля, — и, сдвинув пятки, непринужденно, элегантно кланяясь, объявил войну Сербии! — Всхлипнув, он повалился на место и залпом выпил еще одну стопку.
— А ты, Царич, в это время стоял за дверью? Или прятался под письменным столом Гизля? — насмешливо бросил Бора в наступившей напряженной тишине.
— Я это точно знаю. Мой дядя — близкий друг Пашича. Тот ему по секрету рассказал. А дядя накануне моего ухода на войну со слезами на глазах поведал об этом мне.
— Мы, члены «Молодой Боснии», — тихо и взволнованно, как бы самому себе, начал офицер, — стреляли в голову этой жестокой и подлой Европе. Я забываю обо всех страданиях и муках, когда вспоминаю, что я друг тех, кто убил Франца Фердинанда. Будущего императора. Охотника на серн и оленей, которому взбрело в голову уничтожить сербов, покорить Балканы и Дарданеллы, а потом двинуться на Россию.
Ужин завершился согласием. Пригорюнившийся, словно после признания в любви, ротный не пытался их удерживать. Он велел им отправляться спать, сказав, что сам разбудит, когда придет время.
Выйдя во тьму, Данило решительно произнес:
— Я, ребята, сейчас не в состоянии играть в карты.
— Ты в своем уме?
— И мне, Бора, тоже не хочется. Не тереби меня. Я не буду. Я пьяный и грустный. Я пришел к вам сегодня, чтоб исповедаться. Вы были мне самыми близкими. А завтра я погибну. Я знаю. Я должен погибнуть.
— Не трепись, Царич. Не выношу пьяных исповедей и пьяных самоубийц.
— Ну почему ты, Бора, такой тупой и жестокий? Пойми ты, человек. Я жутко несчастлив. — Царич заплакал, чем растрогал Данилу.
— Что случилось? — Данило положил руку ему на плечо, пытаясь заглянуть в лицо.
— Тебе известен, Данило, эпилог моего успеха у Фаники? Когда мы с тобой, выйдя из «Слободы», хотели подраться из-за нее на берегу Вардара. Вернее, ты пытался бросить меня в Вардар за то, что Фаника пригласила меня и даже взяла под руку.