– Такие у вас воспоминания о Бостоне?
– Да.
– А вы когда-нибудь ездили домой?
– Под конец.
Карл задумался.
– Странно, как воспоминания вроде этого долго держатся в памяти. Разные куски и фрагменты из прошлого. Обрывки, как от мелодий. Фразы. Отдельные слова.
Барбара улыбнулась.
– А у тебя есть прошлое, Карл?
Он кивнул.
– Сколько тебе лет? Двадцать три?
– Да. Как вы узнали?
– Тебе было восемнадцать, когда ты поступил в Компанию. Ты сказал, что это было пять лет назад.
– О. – Карл потер подбородок.
– В чем дело?
– Да так, подумал, похож ли я на двадцатитрехлетнего. Иногда мне кажется, что я выгляжу старше, а иногда – что я вылитый мальчишка. Когда я начинаю бриться по утрам, то всегда испытываю легкий шок. Из зеркала на меня глядит юнец лет четырнадцати – лохматый, взъерошенный и… прыщавый.
– А тебе хотелось бы снова стать четырнадцатилетним?
– Нет! Честное слово, нет. Я рад, что все это осталось позади, все эти годы. Отрочество.
– Ты говорил, что многим интересовался тогда.
– Да. У меня были книги, рисунки, и микроскоп, и электромотор, и набор для занятий химией. Но во всем этом было что-то нездоровое. Я увлекался всем подряд, метался от одного к другому. Как муравей по горячей плите. Все быстрее и быстрее. У меня вся комната была набита вещами, коробками, кипами и стопками. Полный стол всякого барахла, каждый ящик забит до отказа. Карты по всем стенам. Ряды книг. После школы я все время сидел дома, занимался то одним, то другим.
– Что в этом плохого?
– Нездорово это как-то. В моей комнате… Снаружи все было по-другому. Два мира, моя комната, полная вещей, и все остальное снаружи. – Карл, нахмурившись, смотрел в пространство. – Трудно было понять. Ту сторону, снаружи. Там все было как-то бессмысленно. В моей комнате по крайней мере вещи имели смысл. Я знал, для чего они. Зачем существуют и что ими делают. Но те, снаружи…
– А что происходило снаружи?
– Помню один случай. Был один кот, старый желтый потрепанный котяра, он жил в доме позади нашего. Весь драный, уши обгрызены, глаза нет, вместо хвоста обрубок, шерсть в клочьях. Старый он был. Наконец он заболел и лежал во дворе, в их дворе. Так вот, его хозяева даже близко к нему не подходили. Так он и лежал в траве под шатким крыльцом, а вокруг него жужжали мухи, здоровенные такие, зеленые.
– Я увидел его из окна ванной, он лежал в траве, хватал ртом воздух и умирал. Я пошел к холодильнику и взял фарша, который моя мать приготовила к ужину. Понес его коту. Трава, где он лежал, была длинная и мокрая. До сих пор помню ощущение этой травы под ногами, как она льнула к моим штанинам. Было жарко – солнце ярко светило. Я сел на доску в траве и подтолкнул еду к коту. Мне было тогда лет девять, наверное. Я протянул мясо коту, но он был уже мертв. Я долго сидел и смотрел на него. Его единственный глаз был повернут в мою сторону. Мухи ползали по всему его костлявому телу, по плешивой шерсти, заползали в пасть. Надо было выкопать яму и зарыть его, но я об этом как-то не подумал. Мальчику девяти лет такое просто не придет в голову. Немного погодя я вернулся домой и положил мясо в холодильник.
Они молчали. Барбара ничего не говорила. Какие-то птицы проскакали по газону мимо цветника, большие темные птицы, они слушали червей. Карл следил за ними: подскок, остановка, голова склонена на бок в ожидании, снова подскок. У дома в легком послеполуденном ветерке шевелили ветвями березы.
– Плохо, когда люди не заботятся о своих животных, – сказала наконец Барбара.
– А может, и не очень. По крайней мере для меня это было неплохо. Произвело на меня сильнейшее впечатление. От которого я до сих пор не оправился. Так и вижу того кота, как он лежит в длинной мокрой траве.
– И что это было за впечатление?