Эйми рассматривала этот визит как «ознакомительную поездку», но сельский комитет считал все поводом для празднования, и назавтра, покончив с инспекцией школы и выйдя во двор, мы обнаружили, что под деревом манго нас поджидает барабанный круг: двенадцать пожилых женщин с барабанами между ляжек. Не предупредили даже Ферна, а Эйми вся взбудоражилась от такой новой задержки по графику, но избежать не представлялось возможным — это была засада. Из школы высыпали дети, выстроились вторым кругом, побольше, вокруг своих матерей-барабанщиц, а нас, «американцев», попросили сесть самым узким кружком на стульчиках, вытащенных из классов. За ними сходили учителя, и среди них у другого конца школьного здания рядом с кабинетом математики Ламина я заметила его и Хаву — они шли вместе, несли каждый по четыре стульчика. Но, увидев их, я не почувствовала никакой робости, никакого стыда: события прошедшей ночи были так отдельны от моих дневных занятий, что мне казалось — они случились с кем-то другим, с теневым телом, преследовавшим отдельные цели, какое не выгнать было на свет. Забарабанили. Я не могла их перекричать. Я вновь повернулась к кругу и села на место, которое мне предложили, рядом с Эйми. Женщины стали по очереди выходить в круг, отложив барабаны, и танцевать зрелищными трехминутными выплесками — что-то вроде антипредставления, несмотря на блистательную работу ног, на гениальность их бедер, они не поворачивались лицами к своей публике, а смотрели только на своих барабанящих сестер, спинами к нам. Когда вышла вторая, в круг вступила Хава и села рядом со мной — я придержала ей место, — а Ламин лишь кивнул Эйми и уселся на другой стороне круга, как можно дальше от нее и, подозреваю, от меня. Я сжала руку Хаве и поздравила ее.
— Я очень счастливая. Мне было нелегко оказаться сегодня здесь, но я хотела увидеть тебя!
— Бакари с тобой?
— Нет! Он думает, я в Барре рыбу покупаю! Ему не нравятся такие танцы, — сказала она и немного подвигала ногами — эхом женщине, топавшей по земле в нескольких ярдах от нас. — Но я сама, конечно, танцевать не буду, поэтому никакого вреда.
Я снова сжала ее руку. Как-то чудесно было сидеть с нею рядом — любую ситуацию она кроила до собственных масштабов, верила, что все можно к себе подстроить, пока не подойдет, даже когда гибкость вышла из моды. В то же время меня охватило патерналистским — или, вероятно, следует написать «матерналистским» — порывом: я не выпускала ее руку, держала ее слишком крепко в надежде, в безосновательной надежде, что хватка моя, словно некий дешевый оберег, купленный у марабута, — даст ей защиту, убережет от злых духов, в чьем существовании в этом мире я уже не сомневалась. Но когда она повернулась ко мне и заметила морщины у меня на лбу — засмеялась надо мной и высвободилась, захлопала тому, что в круг вышел Грейнджер: тот перемещался по нему, словно среди брейкдансеров, похваляясь своими тяжкими телодвижениями к восторгу барабанивших матерей. После уместной минуты сдержанности к нему туда вышла Эйми. Чтобы не смотреть на нее, я оглядывала круг: в нем чувствовалась несгибаемая, негибкая любовь — к сожалению, направленная не туда. Справа от себя я ощущала Ферна — он не сводил с меня глаз. Я видела, как Ламин то и дело поднимает взгляд, но смотрел он только на Хаву, а ее идеальное лицо было запаковано туго, как подарок. Но под конец я уже не могла избегнуть образа Эйми, танцевавшей для Ламина, Ламину, с Ламином. Будто кто-то танцем вызывает дождь, а тот никак не льется.
Восемь барабанящих женщин спустя попробовала станцевать даже Мэри-Бет, а затем настал мой черед. С обеих сторон меня тянули за руки мамаши, поднимали меня со стульчика. Эйми импровизировала, Грейнджер историзировал — выдавал лунную походку, робота, бегущего человека, — а у меня по-прежнему не было никаких замыслов танца, одни инстинкты. С минуту я за ними понаблюдала — за этими двумя женщинами, что танцевали мне, дразня, — тщательно послушала множественные ритмы и поняла: то, что делают они, могу сделать и я. Я встала между ними и взялась повторять все в точности, шаг за шагом. Детвора обезумела. Мне орало так много голосов, что я перестала слышать барабаны — продолжать теперь я могла, только отвечая движениям самих женщин, которые ни на миг не потеряли ритма, они слышали его вопреки всему. Через пять минут я закончила — и устала при этом больше, чем если бы пробежала шесть миль.
Я рухнула на стульчик рядом с Хавой, и откуда-то из складок своего хиджаба та достала кусок ткани, чтобы я стерла с лица хоть немного пота.
— Почему они говорят «тупая»? У меня что, плохо получилось?