— Ими мамка моя занимается. В лучшую школу ходят в Кингстоне. Он теперича в Универтитет Вест-Индии подастся, на инженера. Он чудесный молодой человек. Пример с него берут, девчонки-то. Звязда он прям. Они на него уж так равняются.
— Я с Ямайки, — сказала я, и Эстелль кивнула и ласково улыбнулась младенцу. Я столько раз уже видела, как она это делает, когда мягко подтрунивает над детьми или самой Эйми. Вспыхнув, я поправилась: — То есть родители моей мамы — из Сент-Кэтрин.
— А, да. Ясно. Бывала тама?
— Нет. Пока нет.
— Ну, ты еще молодая. — Она вновь завернула младенца в кокон и прижала к груди. — Время, оно за тебя.
Настало Рождество. Мне представили младенца — всем нам — как свершившийся факт, законное удочерение, предложенное и одобренное родителями, и никто не поставил это под сомнение, во всяком случае — вслух. Никто не спрашивал даже, что может значить слово «одобренное» — при таком-то глубоком неравенстве. Эйми обуяла любовь к младенцу, все остальные, казалось, радовались за нее — то было ее рождественское чудо. А у меня остались одни подозрения — ну и то, что весь процесс от меня скрывали, пока он не завершился.
Несколько месяцев спустя я вернулась в деревню в последний раз — и как могла хорошенько расспросила. Никто со мной об этом разговаривать не хотел, не предлагал ничего, кроме счастливых банальностей. Биологические родители здесь больше не жили, никто, казалось, толком не знал, куда они переехали. Если об этом что-то и было известно Фернандо, он бы мне все равно не рассказал, а Хава переселилась со своим Бакари в Серрекунду. Ламин тоскливо болтался по деревне — скорбел по Хаве; возможно, я тоже. Вечера на участке без нее были долги, темны, одиноки и коротали их целиком на языках, которых я не знала. Но хотя я твердила себе, направляясь к Ламину — всего я так делала пять или шесть раз и неизменно поздно ночью, — что мы с ним просто отрабатываем физическое желание, думаю, мы оба прекрасно понимали, что, какая бы страсть между нами ни существовала, она была направлена через другого человека на что-то еще, к Хаве — или к тому, чтоб быть любимым, или чтобы просто доказать себе нашу собственную независимость от Эйми. На самом деле это она была тем, в кого мы целили всю нашу безлюбую еблю, она участвовала в процессе так, словно присутствовала в комнате.
Крадясь от Ламина обратно на участок Хавы, как-то очень рано поутру, еще и пяти не было, солнце только начало подниматься, я услышала зов к молитве и сообразила, что уже слишком поздно оставаться незамеченной: какая-то женщина тянула несговорчивого осла, мне из дверного проема махала компания детворы, — и потому я сменила курс, сделала вид, что просто вышла прогуляться без какой-либо особой цели: все знали, что американцы так иногда поступают. Огибая мечеть, прямо перед собой я увидела Фернандо — он опирался на следующее дерево, курил. Я никогда раньше не видела, чтобы он курил. Попробовала небрежно улыбнуться ему в знак приветствия, но он подстроил свой шаг к моему и больно схватил меня за руку. От него пахло пивом. Похоже, он совсем не спал.
— Что ты делаешь? Зачем ты так поступаешь?
— Ферн, ты за мной следишь, что ли?
Он не ответил, пока мы не достигли другой стороны мечети — у громадного термитника мы остановились, с трех сторон нас не стало видно. Он отпустил меня и заговорил так, словно у нас не заканчивалась какая-то долгая дискуссия.
— А у меня для тебя хорошая новость: благодаря мне он будет с тобой очень скоро на постоянной основе, да, и все это из-за меня. Вообще-то я сегодня еду в посольство. Я очень прилежно работаю за кулисами ради объединения молодых и не таких уж молодых любовников. Всех троих.
Я начала было отрицать, но какой смысл? Ферну всегда очень трудно было врать.
— Должно быть, у тебя к нему по-настоящему сильное чувство, если ты стольким рискуешь. Столь многим. В последний раз, когда ты здесь была, знаешь, я заподозрил, да и в предыдущий раз — но это отчего-то все равно шок, когда подтверждается.
— Но у меня нет к нему никаких чувств!
Лицо его тут же стало беззащитным.
— Ты себе воображаешь, что это должно меня утешить?
Наконец — стыдно. Подозрительная эмоция, такая древняя. В академии мы всегда советовали девочкам ее не испытывать, поскольку она устарела, не помогает и приводит к таким практикам, каких мы не одобряем. Но я сама наконец-то ее почувствовала.