Я не сердилась, пока наутро Джуди не прислала мне соглашение о неразглашении. Я смотрела на ″.пдф″ куска бумаги, который, должно быть, подписала в двадцать три года, хотя не помнила вообще, что сделала это. По его несгибаемым условиям, все, что выходило из моих уст, больше мне не принадлежало — ни мои замыслы, ни мнения, ни чувства, даже мои воспоминания. Все это теперь было ее. Все, что случилось в моей жизни за последние десять лет, принадлежало ей. Ярость вскипела во мне мгновенно: мне захотелось сжечь ее дом. Но все, что нужно для того, чтобы сжечь кому-нибудь дом в наши дни, уже у тебя в руке. Все и было в моих руках — мне даже не нужно было выбираться из постели. Я завела анонимный профиль, выбрала сайт сплетен, который она ненавидела больше всего, написала электронное письмо, в котором привела все, что мне известно о маленькой Санкофе, приложила снимок ее «сертификата об удочерении», нажала на кнопку «отправить». Удовлетворенная, спустилась к завтраку, рассчитывая, полагаю, на триумфальный прием героя. Но когда я рассказала своим друзьям о том, что сделала, — и о том, что, как я полагала, это значило, — лицо Джеймса стало таким же суровым, как у статуи святого Мориса в вестибюле, а Дэррил снял очки, сел и заморгал, уставившись в сосновый обеденный стол. Он сказал мне, что надеется, я понимаю, насколько сильно за такое короткое время они с Джеймсом меня полюбили — и вот потому, что они меня любят, они могут сказать мне правду: мое электронное письмо означает лишь одно — я по-прежнему еще очень молода.
Десять
Они разбили лагерь у бурого особняка Трейси. Два дня спустя — к моему стыду — они стучались в двери дома Джеймса и Дэррила. Но эту часть организовала Джуди, не называя имен: незаконная любовная интрижка, «мстительный бывший сотрудник»… Джуди родом была из совершенно другой эпохи, когда слив без имен и оставался безымянным и новость можно было контролировать. Мое имя они узнали через несколько часов, а вскоре после — и где я нахожусь, бог знает как. Возможно, Трейси права: может быть, нас и впрямь все время отслеживают через наши телефоны. Я не вылезала из постели, Джеймс приносил мне чашки чаю и открывал и закрывал дверь перед настырным репортером, а мы с Дэррилом день напролет смотрели, как меняется погода, у нас на глазах, у меня в ноутбуке. Не делая ничего радикально иного, не предпринимая вообще никаких действий, я превращалась из мишурной, завистливой подручной Джуди в дерзкого Народного Обличителя — и все это за несколько часов. Перезагрузка, перезагрузка. Втягивает. Позвонила мать, и не успела я даже спросить, как у нее дела, сказала:
— Алан показал мне в компьютере, и я думаю, что это по-настоящему храбрый поступок. Знаешь, ты же всегда была трусовата, я не в смысле — трусиха, но немного робкая. Это я виновата, я слишком тебя оберегала, вероятно, потакала тебе. А тут я увидела первое что-то по-настоящему храброе, и я очень тобой горжусь! — Кто такой Алан? Говорила она местами неразборчиво и как-то по-чужому, слышалось больше фальшивого шика, чем я привыкла с ней. Я бодренько осведомилась о ее здоровье. Она ничего не выдала — немного простыла, но это уже прошло, — и, хотя я точно знала, что она мне лжет, тон у нее был столь непреклонный, что в этом ощущалась правда. Я дала ей слово: как только вернусь в Англию, тут же ее навещу, — и она сказала: — Да-да, конечно, навестишь, — с гораздо меньшей убежденностью, чем говорила что-либо прежде.
Следующий звонок был от Джуди. Она спросила, не хочу ли я убраться. У нее для меня уже есть билет, на «красноглазый» сегодня вечером. На том конце меня будет ждать квартира, где я могу пожить несколько суток, возле крикетного стадиона «Лордз», пока шумиха не утихнет. Я попробовала сказать ей спасибо. Она хохотнула тюленем, как обычно.
— Ты что же, думаешь, я это ради тебя это делаю? Да что вообще за хуйня у тебя в голове?
— Ладно, Джуди, я уже сказала, что билет приму.
— Очень любезно с твоей стороны, солнышко. После той горы говна, что ты для меня наложила.
— А что с Ламином?
— А что с Ламином?
— Он же должен приехать в Англию. Вы не можете просто…
— Ты смехотворна.
Телефон наглухо смолк.
После того как село солнце и последний человек ушел с крыльца, я оставила свои коробки у Джеймса и Дэррила и поймала на Леннокс такси. Шофер был такого же густого оттенка кожи, что и Хава, с каким-то соответственным именем, а я пребывала в таком состоянии, что во всем видела знаки и символы. Я со всеми своими восторгами академа и случайным набором местных фактов склонилась к нему и спросила, откуда он. Оказался сенегальцем, но это меня не обескуражило: я без пауз протрещала весь тоннель через город аж до Джамэйки. Он то и дело колотил по рулю запястьем правой руки, вздыхал и хохотал.