— Прикрути немного, а?
Он вдруг прибавил громкости на программе по созданию нового облика земельной собственности — такие некогда любил смотреть мой отец.
— Этот человек говорит про Эджуэр. У меня в Эджуэре дядя. И двоюродный брат.
— Правда? — сказала я, стараясь, чтобы не прозвучало со слишком большой надеждой. Подождала ответа, но он опять уткнулся в телевизор. Село солнце. В животе у меня забурчало. Я не тронулась с места — слишком хотелось продолжить охоту на Трейси, выманить ее из-под прикрытия, а второе окно браузера я проверяла каждые четверть часа или около того: не вторглась ли она в мой почтовый ящик. Но ее методы, очевидно, отличались от методов моей матери. То письмо из одной строчки так и осталось единственным.
В шесть начались новости. На Ламина очень подействовало откровение, что народ Исландии вдруг катастрофически обеднел. Как такое могло случиться? Неурожай? Коррумпированный президент? Но для меня это тоже была новость, и я, не понимая всего, что говорил диктор, никакого толкования предложить не могла.
— Может, мы и про Санкофу что-нибудь услышим, — предположил Ламин, и я рассмеялась, встала и сказала ему, что такую чепуху в вечерние новости не включают. Через двадцать минут, когда я заглядывала в холодильник, полный гниющего провианта, Ламин позвал меня обратно. То был заключительный сюжет «реальных новостей», как их называла Британская вещательная служба, и там, в правом верхнем углу экрана, показывали стоковый снимок Эйми. Мы присели на краешек дивана. Монтажная склейка: конторское пространство где-то, освещенное лампами дневного света, с покосившимся портретом жаболикого пожизненного Президента на стенке, перед которым в сельской одежде сидели биологические родители, похоже, им было жарко и неудобно. Слева от них — женщина из агентства по усыновлению, переводила. Я пыталась вспомнить, мать — та ли женщина, которую я видела в хижине из гофры, или нет, но в точности уверена не была. Послушала женщину из агентства: та объясняла ситуацию иностранному корреспонденту, сидевшему напротив них всех, — на нем был вариант моей старой униформы из льна и хаки. Все делалось согласно процедуре, утекший документ — вовсе не сертификат усыновления, это лишь промежуточное соглашение, явно не рассчитанное на публичное рассмотрение, родители удовлетворены удочерением и понимают, что за бумагу они подписали.
— У нас нет проблемы, — произнесла мать на спотыкливом английском, улыбаясь в камеру.