— О, браво.
Я поспешила к ней, извиняясь. Она открыла дверцу:
— Садись и все.
Я села рядом, по-прежнему извиняясь. Она подалась вперед распорядиться Эрролу.
— Езжай в Мидтаун и обратно.
Эррол снял очки и ущипнул себя за переносицу.
— Уже почти три, — сказала я, но перегородка поднялась, и мы поехали. Кварталов десять Эйми ничего не говорила — я тоже. Когда проезжали Юнион-сквер, она повернулась ко мне:
— Ты счастлива?
— Что?
— Отвечай на вопрос.
— Я не понимаю, почему мне его задают.
Она облизнула большой палец и стерла немного туши, которая текла у меня по лицу, а я этого даже не сознавала.
— Мы вместе уже сколько? Пять лет?
— Почти семь.
— Ладно. Поэтому ты уже должна знать: я не хочу, чтобы те, кто на меня работает, — медленно пояснила она, словно бы разговаривая с идиоткой, — были несчастливы, работая на меня. Я в этом не вижу никакого смысла.
— Но я совсем не несчастлива!
— Тогда какова?
— Счастлива!
Она сняла со своей головы бейсболку и натянула на мою.
— В этой жизни, — сказала она, откидываясь на кожу спинки, — нужно знать, чего хочешь. Нужно сперва это себе представить, а потом — совершить. Но мы об этом уже много раз говорили. Много раз.
Я кивнула и улыбнулась — я слишком много выпила, чтобы смочь что-то еще. Лицо мое втиснулось между ореховым деревом и стеклом, и оттуда мне открывался совсем новый вид на город, сверху донизу. Сад на крыше пентхауса я видела раньше, чем несколько случайных прохожих, еще на улице в этот час, кто расплескивал ногами лужи на тротуаре, и мне в такой перспективе все время открывались жуткие, параноидальные сближенья. Старая китаянка, собиравшая банки, в старомодной конической шляпе влекла за собой свой груз — сотни, а то и тысячи банок, собранных в огромную пластиковую простыню, — под окнами здания, где, как мне было известно, обитал китайский миллиардер, друг Эйми, с которым она некогда обсуждала открытие сети гостиниц.