— Но ведь и правда невыгодно, — сказал Гришуха.
— А разве всегда из выгоды исходить надо?! — резко полуобернулся Семен. — А случись с кем беда и помощь потребуется — до подсчетов ли тут, до доказательств? А разве не беда теперь в совхозе? Так что же вы приехали — выгоду искать или в беде помогать? А разобраться, так и не беда еще это — полбеды, а вот когда без овец останемся — вот тогда беда будет, большая беда и никакой экономикой здесь не поможешь!.. — Семен помолчал. — А что до недоверия, — продолжал он, — так оно зависит, из какого угла на жизнь смотреть будешь — жизнь-то развернуть и так и эдак можно. А иной и смотреть из угла не станет, а будет просто делать ее, и хорошо делать, без копаний всяких да особых разбирательств, и вот это уже куда труднее… — Семен замолчал, и всю оставшуюся часть дороги они прошли молча.
К школе Гришуха подходил медленно. После разговора с Семеном все стало и проще и сложней. Семен прав — в беде надо помогать. Но подойдет лето… И будет прополка… А осенью уборка… И опять назначат бригадиром зеленого огурца, навроде него — лишь бы кто-то был… И поедет любитель развлечений Барабанчук, и еще кто-то за разряд, и никуда негожий Куликов… И как-то прополют… Как-то уберут… И получат справки…
Неужели прав Барабанчук?! У каждого должна быть своя функция и каждый должен делать свое дело. И с бедами также?.. У каждого своя… И разделывайтесь сами как хотите… А не разделаетесь, так в трубу!.. Нет, про трубу это уже чушь… До трубы дело не должно дойти… В беде надо помогать! А делать за совхоз его дело?.. Убирать… Полоть… Барабанчук ловок, но и он не знает, как к сосенкам подходить. Он, Гришуха, и Куликов совсем никуда не годятся. Один Бокарев что-то может и тот в совхоз ехать не хотел… Какая уж тут производительность!.. За десять дней Барабанчук с его шестым разрядом одноподъездную девятиэтажку смонтировать должен… Все Южное разместить можно… Южное можно… Без леса, без зайцев, без косуль и овечек, без этой старой школы…
У школы, крытой брезентом, стоял ГАЗ-66. Прикинув, кто бы это мог быть, но так ничего и не решив, Гришуха вошел в школу.
…В учительской было накурено больше обычного. На столе валялись недоеденные куски хлеба, кругляшки колбасы, пустые консервные банки.
Обе бригады, рассевшись по кроватям, говорили шумно, бодрыми голосами.
— А вот и начальство, — навстречу Гришухе поднялся Барабанчук. — Ну, все, — сказал он, обернувшись. — Можно двигать.
— Куда двигать? — не понял Гришуха. — Двигать будем с утра: лесник нашел участок.
— Ха-ха-ха, — раздельно сказал Барабанчук. — Двигать будем сегодня, сейчас, и не в лес, а в город — вон за Василием машина пришла, ребята заждались… Так что позволь, начальник, поздравить с завершением операции «Хвойные лапки» и вручить командировку, отмеченную по среду, и справку с совхозной печатью и подписью. Словом, все в порядке: можно двигать и отдыхать до среды.
— Как же так? — все еще ничего не понимая, Гришуха посмотрел на Бокарева.
— А так, — сказал Бокарев. — Приезжал агроном, рассчитал бригаду Василия и обратно собрался. А тут вон он, — Бокарев кивнул на Барабанчука, — и говорит, что при создавшейся ситуации наша бригада только, мол, под ногами путается, что от лишней тонны овечкам жизнь раем все равно не покажется и так далее. Агроном подумал, согласился, командировки отметил, ну и справку на все семь тонн выписал…
— И ты тоже согласился, Сережа? — не слушая про справки и командировки, спросил Гришуха.
— Выходит, и я, — сказал тот, неловко пожав плечами.
— Да о чем стук? — Барабанчук накинул рюкзак. — Все же на мази. Да завтра я чихать хотел на работу. Завтра — суббота. Я по субботам в ванне сижу. — Он обернулся к заготовщикам. — Вот так всегда. Такой финт провернул — и никакой благодарности. — Барабанчук все больше распалялся. — Да чихать я хотел! Чихать и плевать! Командировка — вот она! Задание выполнено. — Он посмотрел на Гришуху. — Если хочешь, можешь пахать! Хоть до среды! Василий вон давно мог укатить — тебя же и дожидался… Пошли, мужики, что тут говорить! Гегемоны мы или нет?
Все уже стояли и теперь потянулись чуть смущенной толпой к двери.
Подошел Бокарев.
— В самом деле, плюнь! — сказал он. — Суета все это, а на Барабанчука не обращай внимания — гегемон-то он липовый оказался.
— Хорошо, — сказал Гришуха. — Только ты иди, я сейчас.
Все ушли, и Гришуха остался один.
В комнате незаметно появились две женщины. Одна стала подметать пол, другая убирать серые простыни. Женщины тихо разговаривали о чем-то своем, бабьем, и по опустевшей комнате заходило слабое эхо.