Она загасила трубку и отправилась спать.
Глава 13. Превыше всего.
Мы не должны прекратить инквизиции, если не хотим подвергнуть опасности спасение своих собственных душ.
Из речи Первого Инквизитора к новобранцам ордена
17-е, месяца грозец, года 130 от основания Белокнежева.
Или 57-е солнце Шэдулаха от нисхождения, по местному исчислению.
Лихогорье. Город Шактур. День.
Ноги Ежи дрожали, а глаза застилал пот, пока он тащил тяжеленную торбу с плотно утрамбованной травой для хозяйского варагона[1]. Остановившись, чтобы отдышаться, он с усилием попытался оттянуть металлическую полоску раскалившегося на жаре ошейника, с завистью глядя на развалившихся в тени охранников, лениво играющих в зубы[2] и время от времени обливающихся водой из стоящей рядом с ними бочки.
– Хэй, чегхо встал, хаш!? А ну, таш-щить! – раздался позади него грубый голос, со страшным акцентом выговаривающий слова на всеобщем. Свистнула плеть и тело Ежи пронзила жгучая боль. Вскрикнув, он упал на колени, с шипением пытаясь справиться с нею. Раб не плакал. При виде слез надсмотрщик приходил в ярость и мог забить кнутом насмерть, Ежи уже такое видел. Даже иногда жалел, что он не девчонка. Тех держали в другом бараке, не били и кормили хорошо, только знай, к воинам иногда ходи и все.
Этой весной Ежи исполнилось шесть, и он еще совсем мало понимал в том, для чего они могут туда ходить. Но возвращались, вроде бы, все. И за слезы их не лупили.
– Я што-ррх, неясно-х ховорю!?
Похожая на колонну нога орка легонько, чтобы раньше, чем траву натаскает не подох, пнула его в бок, и мальчик по инерции повалившись, тут же поспешил встать. Торопливо схватившись за края торбы, с усилием потащил дальше – в загон к тягловым животным, размеренно жующим уже вторую порцию за сегодня.
«Хаш» – так они его звали, – «мясо». Это значило, что цена его жизни приравнивается в цене к плоти на его костях. Людоедами орки не являлись, но те же варагоны человечиной отнюдь не брезговали, а саблезубые[3] – весьма практичные существа. Зачем тратить на корм зерно или сено, если можно покрошить испускающего дух раба? Так что, на невольничьем рынке брали даже самых слабых, с расчетом, что в хозяйстве всё пригодится. Даже совершенно никудышный хаш, чьих сил только и хватает на то, чтобы траву да воду таскать.
Дотащив торбу, он с облегчение выдохнул, наконец оказавшись в тени, и позволив себе несколько секунд отдыха, принялся выгружать траву в кормушки.
Воняло здесь страшно, но не отходами, а самими варагонами. Кто-то, еще в прошлой жизни, рассказывал ему, что у них защитный механизм такой от хищников – вонючими быть и время от времени дохлыми притворяться. Варагоны медлительные, стае горных кошек или еще кому хищному таких поймать легче легкого, вот и притворяются порой падалью. Падаль в горах мало кто ест, кроме, разве что, самих варагонов.
Снаружи раздался чей-то ленивый говор, и поспешный ответ на том же наречии от надзирателя. Не сдержав любопытства, Ежи высунул наружу голову, и раскрыл рот от удивление – во дворе стоял шаман.
То, что это был именно шаман было видно сразу. Субтильное, даже можно сказать тощее, по сравнению с другими орками, но очень высокое и жилистое тело разукрашивали красные и черные узоры. Они вились во все направления и скрывались за странным нарядом, состоящим из широких, таких широких, что можно было принять за юбку, штанов, того же красного, что и узоры, цвета; а также целой сотни костяных браслетов, колец, бус и прочих украшений на голом торсе. Они были повсюду: в больших рваных и острых ушах, в коротком носу, на лице, а те, что покрупнее – на боку, казалось, врезанные прямо в кожу. Даже на груди виднелись два больших клыка – ну ничего себе! Голову шамана венчал высокий головной убор с острыми и тяжелыми на вид большими кристаллами, что сияли на солнце, будто корона самого Шэдулаха[4]. В руке он держал резной посох, точно так же украшенный сверху камнем и болтающимися по всей длине бусами, на который тяжело опирался.
Не обращая никакого внимания на кислое лицо надсмотрщика, он уверенно повернулся к вытянувшимся наизготовку стражам, и махнул рукой в сторону глухого барака, где обычно спали рабы, что-то гортанно приказав.