Рейн перевернул последнюю страницу и улыбнулся. Надо же, даже немного занервничал в конце, облегченно выдохнув лишь когда злокозненная ведьма, морившая коз у озера Грешного пастыря задергалась в петле. У инквизитора Карузо однозначно талант к сочинительству баек!
Отложив отчет, он снял очки и потер глаза кулаками. Взгляд Рейна на мгновение опустился, и он почти с удивлением взял в руку кончик длинной наполовину седой бороды. Надо же. Он оглядел кабинет, и встал, подходя к зеркалу. Цокнул языком. Старик стариком, а ведь кажется, будто еще вчера ему было двадцать. Как же быстро привыкаешь быть всегда молодым и здоровым. А старость… Старость однозначно не для него. Не чувствовал себя Рейн на свой возраст, а ведь он постарше иного чародея будет!
Издалека послышались песнопения, и понтификар подумав, скинул мантию прямо на пол – пускай, служка заберет, – и найдя в шкафу другую, посвежее и понаряднее, вышел из своего сокрытого ото всех ведьм убежища.
Пение приближалось. Наступала Благодатная ночь, и под покровом Кроген-но-Дуомо соберутся все церковники: и левого крыла – инквизиторы, и правого – священники, чтобы вместе отпразновать эту ночь и следующий день великого праздника.
– Ваше Высокопреосвященство! Ваше Высокопреосвященство! – к нему, изрядно запыхавшись, бежал еще совсем юный послушник, из тех, кого родители сами приводят с юных лет служить всем богам, и зачастил. – Кардинал Важеник прислал меня за вами, сказал кардинал Йельски заболел горлом, и не может начать песнь Вегетора, а без нее и все остальные песни не начнут! Исполнить просят.
– Я как раз шел в главный зал послушать Песнь Всех Богов, но с удовольствием исполню Первую Песнь. Идем.
– Ваше Высокопреосвященство, – через пару минут, снова произнес послушник, и скосив глаза, Рейн увидел, что тот смотрит на него, будто на живое божество – восторженно, с обожанием.
– Да, дитя?
– Церковники ведь женятся? Брат Павел мне говорил, что жена только хорошим пастырям положена, а плохим – нет.
– Скажи брату Павлу, что Вар’Лахия не одобряет лжи, – строго произнес Рейн, берясь за ручку выхода в главный зал. – Каждый церковник сам принимает решение. Если желает всего себя посвятить богам, то нет. Если желает остаться ближе к пастве – женится. Но есть, конечно, и исключения из правил.
– Какие?
– Вот доучишься до святого отца и узнаешь. А пока рано.
– Ваше Высокопреосвященство, а у вас есть семья?
Рейн усмехнулся в ответ на такой наивный вопрос, и распахнул двери в зал.
Блестящие парадные доспехи. Мечи, у которых в честь праздника рукоять обернута белой лентой. Сотни, тысячи лиц – молодых и старых, бородатых и безбородых, мужских и женских, чистых и украшенных шрамами, всех их объединяло одно: праведное пламя в глазах. То, с которым инквизиторы разят зло. То, с которым идут на смерть. То, с которым они рано или поздно уничтожат всех его врагов, до единого. До единой.
«За свою душу каждый сражается в одиночестве», сказал ему когда-то давно Урах, не подозревая, что стоящий перед ним мальчишка пришел в этот мир без души. Он создал ее сам, своим упорством, своим кропотливым трудом, многочисленными потерями и несгибаемой волей. Борьба с ведьмами, этим великим злом – то, что было для него превыше всего все эти годы, идея, что ему удалось вложить в голову всей инквизиции. Каждому из них. Это единение, общность цели и стремление души роднило куда крепче кровных уз. Это и стало его душой.
– У меня огромная семья, дитя, – не глядя на послушника, прошептал Рейн. – Самая большая в мире.
[1] крайне выносливое и столь же прожорливое животное, обитающее в Скадарских горах. Часть из них одомашнена орками. Внешне похожи на огромную свинью, покрытую густой шерстью средней длины, но без пятачка, а с обычным (бычьим) носом. Варагонов используют как ездовых и тягловых животных, а в голодные годы едят. Мясо их жесткое и вонючее, но легко усваивается и хорошо насыщает. Легко приручаются, но не размножаются в неволе.
[2] орочья игра с использованием зубов. Животных, людских, эльфийских, и даже орочьих. Чем сложнее было достать зуб, тем он ценнее в игре.