– Разве ты их не предупредил, чтоб не опаздывали к Мейендорфу на занятия? – шепотом спросил Франциско у Мартина.
– Пытался, – так же тихо ответил он, – но был послан через дверь, изрядно пополнив при этом свой запас ругательств. Поделюсь потом с тобой.
От внезапно наступившей тишины проснулись задремавшие студенты, и теперь все глаза были обращены на магистра – кроме двоих опоздавших, занятых поиском свободных мест.
– Как... Как вы посмели опоздать на занятие? – дрожащим от негодования голосом произнес магистр, комкая зажатый в кулаке конспект лекции.
– А? – обернулся к нему первый из виновников происшествия. – Ну так мы, того, искали долго.
– Это не оправдание! – закричал пэр Мейендорф, брызгая слюной. – Мне не интересно, что вы там долго искали – штаны, аудиторию или свои манеры, но извольте сейчас же выйти и впредь не опаздывать!
– Выйти? – переспросил до сих пор молчавший второй мужчина. – Так мы ж только что вошли. Вы продолжайте, уважаемый, что вы там рассказывали.
– Вон! Немедленно вон! Я буду разговаривать с директором о вашем поведении! Вон! – бушевал магистр до тех пор, пока двое новых студентов, ворча и бросая на всех вокруг недобрые взгляды, не покинули аудиторию.
Мейендорф еще минуту что-то нечленораздельно бормотал себе под нос, пару раз ударив кулаком по столу, а затем продолжил рассказ все тем же монотонным и скрипучим голосом. Через несколько минут вся аудитория снова погрузилась в привычную дремоту.
– Ведьмы – злые по своей природе, – убежденно говорил Франциско, потягивая темное кальварское пиво.
Они с Мартином сидели в «Пьяной кобре» – любимом заведении студентов Магической Академии.
– Мне кажется, ты не вполне внимательно слушал дорогого магистра Мейендорфа, – покачал головой Мартин. – Не то, чтобы я тебя винил за это. Я и сам, признаться, еще ни одну его лекцию не выдержал в состоянии непрерывного бодрствования, но в один из таких люцидных моментов сегодня я отчетливо слышал, как он говорил о двойственной природе колдовства. Творить зло или добро – это осознанный выбор, а не природа.
– Иными словами, ты утверждаешь, что «ведьма» и «веда» – это, скорее, характеристика поступков, а не сущности? Пусть так, но что заставляет одних творить добро, а других – зло? Когда я говорил о злой природе ведьм, я имел в виду не природу их волшбы, но человеческую природу. Родиться преступником можно и без всякого магического дара.
– Родиться преступником? – приподнял брови Мартин. – Знаю, что сочинение профессора Гальвари о врожденных чертах характера сейчас очень популярно, но я лично не убежден, что все преступники родились такими. Некоторые ими стали в силу воспитания или, скорее, отсутствия оного.
– Это было бы верно, будь преступники исключительно выходцами из низшего класса, живущими в неблагополучных районах, – не согласился Франциско. – Но вспомни про графа Довмонта – образцовое воспитание и лучшее образование, какое только можно вообразить, но это не помешало ему убить дюжину человек и украсить их чучелами свой замок. Откуда это в нем взялось?
– Насколько я помню, – нахмурился Мартин, – граф взялся за нож после смерти горячо любимой жены, которая к тому же была беременна. Возможно, потрясение...
– Потрясение? И это его оправдывает, по-твоему? А ведьмы, убивающие людей забавы ради, – они тоже пережили потрясение?
– Не могу сказать за каждую ведьму. Мне лишь кажется, что мораль здесь может быть, как бы это сказать, довольно гибкой.
– Гибкая мораль – это отсутствие всякой морали, Мартин, – покачал головой Франциско. – Границы допустимых поступков определяют законы и догматы веры, и они одни для всех. Ведьмы же считают, что могут сами устанавливать эти границы, ни перед кем не отчитываясь. Личная свобода – это хорошо, но она, знаешь ли, должна оканчиваться перед носом другого человека, а об этом они часто забывают.
– Да брось, Франциско. Неужели ты правда думаешь, что не бывает ситуаций, в которых было бы допустимо нарушение законов и морали? Убийство, скажем, плохо и с той, и с другой точки зрения. Но представь грабителя, который забрался ночью к тебе в дом и приставил нож к горлу твоей жены. Неужели ты не убьешь его, чтобы спасти ее, возникни у тебя такая возможность?
– Защищать себя или своих близких допустимо, и у меня нет никаких моральных обязательств перед преступником, первым взявшимся за оружие, но ведь мы говорили не об этом. Ведьмы убивают не из самозащиты. Когда я убиваю преступника, угрожающего моей жене, моя цель – защитить ее. Ведьмы же нередко убивают ради самого убийства, оно для них – цель, а не средство. И вот это я называю злом.