И в этот самый момент в таверне раздался звук, которого никто из присутствующих не ожидал.
Громко и совершенно развязно всхрапнул пан Мицкевич, сладко проспавший всю битву в обнимку с четырехлитровой бутылью ядреной браги, отмечая рождение восьмого внука и немного этим делом увлекшись. Пробурчав что-то одобрительное, да так и не проснувшись, он мирно сполз под чудом уцелевший стол, нежно прижимая к груди почти пустую тару.
Пространство вокруг монстра вновь подернулись энергетическим вихрем и, стремительно съежившись, вновь обратилось в ведьму, переминающуюся с ноги на ногу в изодранной одежде.
Франциско сплюнул на пол сгусток крови – и когда только успел пораниться? – и поднялся на ноги, не отрывая взгляд от девушки... Нет, не девушки. Чудовища.
– ...да разгорится се святое пламя в моих очах; и увидев его испытают истинный страх да побегут от меня монстры во тьму... – шептали его губы. В голове никак не укладывалось, что рассеивание не сработало! Не слетела иллюзия, не треснула личина, будто на Руте и вовсе не было никакого колдовства!
– Франциско... – тихо произнесла девушка, и хотела продолжить, но замолкла под его тяжелым взглядом. Тем самым взглядом, которым любой инквизитор смотрит на зло.
Ледяной. Оценивающий риски. Обещающий смерть.
Не сказав ни слова, он сунул меч обратно в ножны и под напряженное молчание сестер вышел из таверны. Колокол уверенно стукнул два раза, разнося звук по всему городу. На улице стояла ночь.
Рута не плакала. Бросив на Шайн один, полный ненависти и молчаливого обвинения взгляд, ушла к себе, громко хлопнув дверью, а та неожиданно для себя почувствовала удовлетворение, будто кто-то могучий вдруг чуть-чуть ослабил тугой узел в груди.
Полчаса спустя, она постучала в дверь к сестре и, не дождавшись ответа, распахнула ее. Рута сидела в кресле и точила метательные ножи.
– Выходим через пятнадцать минут. Будь готова.
Так же молча та кивнула.
Неподвижно замерший у разноцветного витража старый ворон встрепенулся, переступил с лапки на лапку, а потом вдруг взмыл в небеса, взяв курс подальше от Кроген-но-Дуомо. Вместе с ним, больше не связанные волей ведьмы, с разных концов города поднялась целая стая – с таверен и храмов, с борделей и часовен, с усадеб и колоколен, смотровых вышек и даже с резиденции мэра. Суматошно перекликиваясь, птицы хаотично летали над городом, ликующе возвещая об освобождении, пока постепенно не разлетелись подальше – кто куда. То, что они высматривали в каждом окне целый год, наконец-то отыскалось. А значит, теперь можно отдохнуть.
Рута торопливо спускалась по лестнице вниз, на ходу доплетая тугую косу. Тяжесть металла приятно холодила тело и вселяла уверенность в своих силах. В голове стояла звенящая пустота – до конца «семейного дела» она запретила себе думать о том, что произошло.
И все же, нет-нет, да проскакивала юркая мыслишка со вкусом горечи. Как она могла?!
Шайн уже сидела у камина, подбрасывая в него кусочки смолы и пучки трав. Пан Мицкевич никак не желал покидать гостеприимную таверну, поэтому растратившей всякое терпение ведьме пришлось насильно и крайне жестоко его протрезвлять и после этого выпроваживать едва стоящего на ногах празднующего домой пана, к семье.
Семья...
Она уже давно перестала мечтать о ней. Когда-то все было просто и понятно: обручение после совершеннолетия, а еще через год – свадьба с тем, с кем была дружна с младых лет. Еще три года пришлось подождать – зимы стояли холодные, лютые, Крогенпорт был в пять раз меньше, и орки, наплевав на соглашение с людьми, спускались с гор: грабили, угоняли в плен... Какая уж тут свадьба, выжить бы. Но голод закончится рано или поздно. А потом – жить душа в душу, рожать детей, построить большой дом, заниматься любимым делом, со временем, быть может, открыть таверну с небольшой гостиницей наверху и в старости передать дело первенцу или любимому внуку...
Шайн почти с отвращением осмотрела разгромленное помещение. Жизнь – крайне жестокая дама, которая любит вывернуть наизнанку заветное желание и вручить тебе его под соусом твоих же надежд. Хочешь таверну? Будет тебе таверна! Готовить ты в ней правда будешь все больше для нечисти, чтобы не протянуть ноги с голоду, но это ведь такие мелочи, верно? Почти то, что и просила.
Она закинула полный стрел колчан за спину и закрыла глаза. Еще пару часов назад Дауртамрейн ушел вниз, и, покинув мысли ворона, девушка захватила разум трудолюбивой серой мышки, точащей зубы о край скамьи, после чего поспешила следом. Потом летела мухой. Затем – пробиралась в щель пауком.