Раздался стук в дверь, и в комнату вошел стражник. Из-за его плеча выглядывали еще двое.
– Сержант Войтеш, пан инквизитор. Где ведьма?
Франциско кивнул, приглашая стражей порядка войти и спросил:
– Камера, укрепленная мейтрином есть?
– Обижаете, ваша милость! – даже возмутился стражник. – Как не быть-то, конечно есть!
– Тогда вернете мне амулет, как посадите ее туда. Можете забирать.
– А... – нерешительно произнес другой стражник – помоложе, с щегольскими тонкими усиками над верхней губой, такими четкими, будто подрисованы угольком – Что с нею потом делать-то, пан? Везти в столицу?
– Ни к чему, – отозвался инквизитор. Полюбовавшись чистым лезвием кинжала, он одним движением убрал его в ножны и отложил на стол. Взглянул на задрожавшие веки девушки, старательно имитирующую обморок и, наконец, ответил. – Как представитель инквизиторской власти в Белокнежеве, обличенный правом Карающей Длани высшего церковного суда, я приговариваю ведьму к смерти. Пустите к ней пастыря, если она пожелает очистить душу, накормите ужином и дайте умыться. Завтра на закате она уйдет в то посмертие, которое заслужила.
Лязгнула, захлопываясь, дверь камеры, утихли в дальнем конце коридора грубоватые смешки стражников, и только тогда Кася открыла глаза и огляделась.
Не на такой вечер она рассчитывала. Всхлипнув, девушка вытерла краешки глаза грязным платком, окрашивая серый пух в розоватый цвет крови и слез, и вдруг неожиданно для самой себя зарыдала, закрывая лицо обеими руками и сползая на покрытый соломой пол.
Попалась! Так глупо! Проклятый аптекарь, проклятая вороника, проклятый инквизитор! Да как же так!? За что? Разве она кого уморила? Прокляла? Напакостила? Да ведь даже слова дурного никому никогда не говорила! Нет, не может быть, этого просто не может быть!
Слезы перешли в неконтролируемый хохот. Касия сидела на полу, размазывая кровь и слезы по лицу, желая стать страшной, уродливой и гадкой, такой, какой и должна быть настоящая ведьма. А она? Почему она сразу не пошла к сестрам, почему!? Добренькой решила побыть, вот тебе, чем твоя доброта вышла! Уж лучше бы убила кого, хотя бы не так обидно было!
Из глаз потоком лились слезы, рыдания, больше похожие на глухой лай разносились по каменным стенам, и усиленные возвращались назад. Безнадежно. Все это. Инквизиторы не знают жалости. Сама дура виновата, нашла кого привечать – охотника! Нашла кого полюбить...
Кася уже видела как казнят ведьм. Единого регламента не было, разве что сжигать запрещалось, мол, жестоко слишком. Как–будто посадить на кол милосерднее! Или четвертовать! Завтра, уже завтра ее разденут, заклеймят и проволокут по всей площади для посрамления Дар’Тугу. Все будут говорить, что она ведьминское отродье, шлюха и ошибка природы; аптекарь если чего не вспомнит так придумает, мол вечно у него реагенты таскала, дар’тугово семя; соседи придумают и разнесут про нее сплетни, да такие, чтоб еще целый год со скуки было что обсуждать, а потом... Кто знает, как инквизитор ее казнит. На что у него хватит фантазии и жестокости? Чего-чего, а последнего у него навалом, щека вон до сих пор саднит, не столько от ожога, сколько от того, как он вгонял под кожу кончик лезвия. Словно пытался отрезать кусочек от скулы, пока требовал ответы на бесконечное количество вопросов.
Касия застонала, обхватывая голову руками. Мама! Мама знала, а она рассказала об этом, не выдержала боли! Ее наверняка тоже арестуют. Нет, нельзя этого допустить!
Пошатываясь от накатившей слабости, девушка встала, прислушиваясь к себе. Мейтрин тут был, но слишком мало на такую большую камеру... Слишком мало! Убежать не выйдет, но если вложить побольше силы, то может быть.. Может быть получится...
Она подошла к узкому окошку, и с трудом протиснув ладонь в ячейку клетки, вытянула наружу руку.
Глаза Касии на миг стали черными, как смоль. Из носа, глаз и рта хлынула кровь, и девушка отчаянно вцепилась пальцами в решетку, чтобы не упасть. И вздрогнула – чиркнув по запястью крепкими острыми когтями, на ее руку опустился ворон, глядя на девушку такими же как и у нее мгновение назад смоляными круглыми глазами, без намека на просвет.