– Я не верю в предсказания, – ответил Франциско, потянувшись к амулету, рядом с которым висел еще один, поменьше, опуская вторую руку к бедру с небольшими ножнами. – И не верю в то, что все предначертано, ведьма. Тебе меня не запутать, и не запугать. Какая бы дорога меня не ждала, я выберу ее сам, а не по твоей наводке. И я докажу тебе это, прямо сейчас отрезав твой поганый язык! – И не целясь, метнул кинжал.
Однако было уже поздно. За мгновение до того как ее тело пронзила сталь, ведьма, с грубым каркающим хохотом, вдруг истаяла взвившимся в небеса черным дымком, и была такова. Инквизитор досадливо сплюнул, и убрал оба амулета запазуху, поближе к сердцу.
На нос ему упала крупная капля. Потом еще одна на щеку, и еще, и еще. Утерев лицо, Франциско натянул поглубже капюшон плаща, и цокнул языком, понукая коня, злорадно надеясь, что ведьме сейчас намного более некомфортно, чем ему. На душе было паршиво и горько.
Проливной дождь начисто вымывал лес от снега, накопившегося за зиму мусора, костей животных и прошлогодних листьев. Скоро он дойдет до Бяло-Подлянска и зарядит на несколько дней, стирая с уставшего городка гнев и печаль, вычистит мостовые, сотрет кровь и грязь, отрет с надгробных камней следы битвы, и насквозь пропитает влагой все вокруг, после чего призовет первые весенние деньки, возвращающие городу сонное, дурманящее ощущение безопасности. И еще совсем немного – надежды.
Два года спустя.
37-е, месяца змеегона, года 387 от основания Белокнежева.
Где-то близ Крогенпорта.
С высоты птичьего полета все выглядело совершенно иначе, и непривычно настолько, что у случайно оказавшегося на месте птицы человека могло появиться желание перевернуться вверх тормашками – авось пейзаж покажется ближе и понятнее. По земле, огромной сине–зеленой сколопендрой расстилалась Тьма. Раскинув свои водные ножки, река неспешно, вот уже целую вечность ползла к морю, и никак не могла добраться до цели. Тьму, впрочем, это нисколько не волновало, у нее была еще одна – а то и несколько – вечностей в запасе, чтобы исполнить задуманное.
Кружащая в небесах воронья стая, переругиваясь на своем, птичьем, языке, на миг нырнула вниз, будто бы все птицы разом потеряли способность летать, и секундой позже вновь набрали высоту, уже не уделяя столь много внимания склоке, ограничившись дежурным перекликиванием, а после поднялись еще чуточку выше – на всякий случай.
Приближалось Чернолесье, сумрачное, зловещее. Оно будто бы выжидало, пока птицы легкомысленно подлетят поближе, чтобы в один мир обратившись хищником сожрать беспечную добычу. Этот лес вселял страх. Огромный и непроходимый с виду, он надежно скрывал за пышными вечнозелеными кронами происходящее в его недрах, даже в столь не по-весеннему солнечное утро умудряясь оставаться угрюмым и темным. Казалось, что Чернолесье стремится вытянуть из окружающего пространства все краски. Трава рядом с деревьями жухла, хотя всего в нескольких сотнях метрах уже начинала зеленеть и даже кое-где, в местечках потеплее – цвести, ранними мелкими цветочками. Даже горы – а что могло навредить горам? – и те, словно бы откупились от угрюмой лесной поступи, что добралась почти до середины Лихолесья, яркостью склонов, вместо зеленого и коричневого представляя собою жалкое зрелище из серых валунов на белом снегу. Весна до этой части гор доберется еще нескоро.
Крупный ворон, что вел стаю хрипло, тревожно крикнул, и взял западнее. Стая пролетала над самым краешком леса, но и этого было более чем достаточно, чтобы возжелать облететь его стороной. Птицы заволновались, зашумели, и откуда-то из центра стаи вылетел другой ворон. Быстро махая крыльями, он догнал главаря, и зависнув над ним в полете, вдруг впился мощными цепкими когтями в его спину, после чего бесцеремонно стукнул крепким клювом в блестящую на солнце иссиня–черную макушку.
Вожак возмущенно каркнул, извернулся, и злобно клекоча рванул вверх, норовя подняться выше и отомстить обидчику, однако тот, словно бы вдруг струсив, рванул в сторону, и когда когти соперника были готовы впиться в его лощеную черную спину, вдруг сложил крылья и камнем рухнул вниз. И не подумав остановиться, за ним рванул главарь. А следом за ними – и вся стая.