Одна из «лапок» Тьмы быстро приближалась и увеличивалась, превращаясь в полноценный приток с тихим, почти незаметным глазу поверхностным течением. У берегов реку прихватил морозец, но уже через пару метров ее темные воды текли свободно. Берега густо покрывала будра и густой ивняк, там и тут торчала высокая, с человека, осока вперемешку с камышом, чьи мохнатые шапки за зиму изрядно погрызло забредшее из лесу зверье. И лишь один крошечный кусочек у воды покрывал крупный желтый песок пополам с землей и частично – снегом, то ли облюбованный местными детьми для купания, то ли когда-то давно выгоревший.
Именно на этот участок, в самоубийственном порыве вслед за своим главарем и ударилась оземь воронья стая. Однако, вместо того, чтобы остаться лежать на песке покалеченными птицами, тела воронов вдруг медленно истаяли в черный густой смог, чуждо и странно глядящийся у реки, и собравшись воедино вдруг распался на две дымные фигуры, постепенно обретающие плотность, четкость, цвет и голос.
– Да чтоб тебя бесы в темя клюнули, ведьма дурная! – ругалась одна из девиц, потирая смуглой ладошкой лоб, на котором отчетливо виднелась красная ссадина. – по-человечески не могла сказать!?
– А ты слушала?! – тут же взвилась вторая, вскакивая и упирая руки в бока. Волосы ее были намного светлее, чем у собеседницы. В сиянии закатного солнца они напоминали теплый луговой мед против почти угольной глубины собеседницы, а вот кожа оказалась в разы бледнее. – Две дюжины раз тебе передала, чтобы ты вниз спускалась, а тебя все дальше несет! Сколько можно, Рута!? Ты собралась за раз до Крогенпорта долететь!? Мы уже больше двух суток в воздухе, совесть имей!
– Да дотянули бы уж как-то, – проворчала та, кого назвали Рутой, и поднялась на ноги, мрачно оглядываясь вокруг – Всего-ничего же осталось!
– Ага, еще день и полдня в пути! Мало я тебя в лоб клюнула!
– Мало тебя в детстве розгами лупили! Клеваться она вздумала! Тебя где воспитывали Шайни, в доме или в хлеву?!
– Зато тебя сразу видно где воспитывали, раз ты слышишь только себя!
– Не тебя же мне слушать, в конце концов! Уж наслушалась, по гроб жизни будет в кошмарах приходить твой голос!
– Тш!
– Не шикай на меня!
– Тихо! Идет кто-то.
Девицы замерли и прислушались. Откуда-то издалека и впрямь доносился свист, легкомысленно выводивший мелодию песни, любимой в каждом кабаке от Бетогора и до Крогенпорта, а именно «Прелестный суккубус и дикий монах». Мотив у всех песен был одинаков, как и главная героиня этого эротического эпоса в сотню строф, а вот персонажа обычно выбирали в зависимости от местности и личных предпочтений. Так, по дороге они уже успели услышать версию про слепого эльфа, развратного инквизитора, неопытного чародея, коварного цверга, и даже про свирепого огра. Жизнь у суккубуса, судя по песне была, мягко говоря, насыщенная.
Не дожидаясь, пока явно нацелившийся на их крошечный пляж мужичок покажется из-за кустов, Шайн схватила сестру за руку, и утянула в густые заросли осоки.
Присев на корточки, девицы наблюдали, как на берег, раздвигая ивняк длинной пастушьей палкой, вышел плюгавый мужичок. Он неспешно обошел пятачок, заглянул на мелководье, зачем-то потыкал в лед палкой, и тяжко вздохнув, пнул мелкий камушек в реку, пробормотав:
– Видимо шутит надо мной Мораг[5]... Славься имя твое шутница, но в следующий раз не мани меня славным обедом, будь так добра.
Дождавшись, когда мужчина, вновь затянув бесконечную песню, скроется за кустами, но уже в обратном направлении, и даже его свист утихнет где-то вдалеке, девицы наконец, выбрались из осоки.
– Демон! У меня все руки зеленые!
– Ты что, траву мяла?
– Вцепилась от неожиданности. Совсем забыла, что местная осока так красится. У тебя мыло есть?
– Нет конечно. Иди песком потри, я разожгу костер.
– Потом, – Шайн поморщилась, скидывая за землю заплечный мешок, и вдруг звучно шлепнула себя по шее – Зараза! Лучше я контур поставлю от этих тварей.
– От селян? Это правильно, они умеют быть докучли...
– От комаров!
Рута многозначительно похмыкала, явно сомневаясь кто является большим кровопийцей, и присев, разгребла песок и снег, формируя круг. Нарвала сухой травы, все еще торчащей соломенными дудками с прошлого лета и споро накидала целую охапку. Туда же полетело полено из заплечного мешка. С трудом запалив костер старым, исцарапанным огнивом, она дождалась пока займется полено и протянув руки прикрыла глаза, беззвучно шевеля губами. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, и вдруг стало зеленоватым. Но что странно – этот огонь жил на одном-единственном полене, и хотя обхватил его полностью, пока и не думал пожирать сухую древесину как сделало бы обычное пламя. Вместо этого он будто бы уселся на него, как на стул, даря тепло и свет.