Брякнул колокольчик, который (не без препирательств) все-таки повесили на входную дверь, и в забегаловку вошел мужчина.
Его облик был настолько чужд окружающей обстановке, как, скажем, чуждо выглядел бы фруктовый сад на речном дне.
Ладно сшитый явно на заказ костюм из очень дорогой ткани, шляпа с высокой тульей на напомаженных каштановых волосах, почему-то зимний сюртук, с воротником из белоснежного горностая и высокие сапоги. Завершали облик трость с тяжелой рукояткой белого золота в форме лисьей головы и щеголеватое золотое же пенсне на правом глазу.
Брезгливо оглядевшись, он приметил девушку у стойки, и решительным шагом прошел прямо к ней.
– А ты, я смотрю, неплохо тут освоилась, – проговорил он, сняв шляпу и облокотившись на стойку. Кровь бросилась девушке в лицо. С замиранием сердца Марта узнала в раннем посетителе пэра Конопку. – Может, и не надо тебе возвращаться в академию? Видно же, что твое место в подавалках!
– Где мое место – не вам решать, господин декан, – проговорила девушка, сжимая кулаки так, что острые ноготки болезненно врезались в кожу, а костяшки пальцев побелели. Она испуганно оглядела зал в поисках привычной закутанной фигуры Карлуши, но его, как назло, именно сейчас на месте не было.
– Осмелела в своей забегаловке, я смотрю? Наверное, и одна теперь ходить не боишься, с этаким-то бугаем за спиной, а, Мартышка? Чего молчишь?
– Если не собираетесь делать заказ, то уходите подобру-поздорову, пэр Конопка, – выдавила девушка.
Тот удивленно приоткрыл рот на ее грубость, а потом вдруг расхохотался.
– Вот, такой ты мне более по нраву! А я тебе весточку принес: женишок-то твой, как его там... Мыкола?
– Никола, – помертвела девушка.
– Да не важно. Помер он. Неудачно кузнечным молотом помахал... Перед стаей волков. На колечко-то свое давно смотрела?
Марта перевела взгляд вниз и зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Белого сияния, благословения богов как ни бывало. Но первая мысль, мелькнувшая в голове у девушки, была весьма далекой от скорби.
«Теперь мне житья не дадут в академии... Сочтут совсем пропащей, раз колечко погасло... Значит, недостойной дара богов оказалась, не сохранила себя... Всяк знает, что благословленную невесту ни один лиходей снасильничать не захочет, разве что совсем безбашенный и гнева богов не боящийся...»
– Это... Его… Вы?!
– Это его кто знает, – ощерился в ухмылке мужчина. – Дело у меня к тебе, Мартышка. Пора бы нам перемирие объявить, да и жена моя в тягости, некогда мне с тобою воевать покуда. А посему вот тебе мое условие: я к тебе более не лезу, а ты мне достаешь вещицу одну, к которой лишь ты доступ имеешь. Отдашь ее – будет тебе жизнь в академии, а когда через четыре года закончишь ее, самолично тебе рекомендательное письмо выдам. Пэр ректор не вечен, и все знают, кто на его место придет. Смекаешь?
Марта машинально кивнула, хотя значение этих слов до нее дошло не сразу. Она стояла, опустив голову и невидяще глядела на предавшее ее колечко – жалкую, как оказалось, защиту перед теми, кто привык идти напролом, и драла ногтями край передника.
– Что за вещица?
Спросила – и не узнала своего голоса, настолько мертвым и чужим он сейчас ей показался.
Пан Конопка вновь ухмыльнулся в густые усы и, вытащив из-за пазухи сложенный вчетверо лист зеленоватой бумаги, кинул его на прилавок перед ней.
– Здесь все есть. Принесешь вечером. После этого можешь возвращаться в академию, тут тебе делать более нечего. А не принесешь... – он сделал многозначительную паузу, – то и не возвращайся. Оставайся подавалкой, как и эти жалкие веды, не способные стать настоящими чародейками! – С этими словами он развернулся на каблуках, только дверь хлопнула. Брякнул колокольчик.
– Марта, у нас посетители? – раздался с кухни голос госпожи Руты.
– Ошиблись дверью, панна! – крикнула в ответ Марта.
– Такое у нас часто случается... – хихикнула из-за двери госпожа Шайн, и все стихло.
Марта осторожно, будто ядовитый цветок, подцепила листок ногтем, и решившись, развернула.
А мгновение спустя, всхлипнув, сползла на пол, раскачиваясь из стороны в сторону и глуша стенания о своей горькой судьбе.
Помедлила. Взяла со стойки острый нож и спрятала его в рукаве.
Зал постепенно пустел. Последние посетители бросали на деревянный стол серебряные и медные монетки и, нахлобучивая на пьяные макушки разнообразные головные уборы, исчезали в темноте проема. Время давно перевалило за полночь, уверенно продвигаясь к часу, и девушка откровенно зевала, благонравно прикрывая рот ладошкой.