Череп девушки раскололся, и она почувствовала, как ее собственный мозг вытекает липким мессивом на гладкие камни. С высоты к ней медленно спустила ее богиня – все такая же невесомая и прекрасная. Волосы ее, будто водоросли в воде, закрывали девушке свет луны, и на мгновение ей стало страшно.
– Ты... Обещала… – с губ ее сорвались слова вместе с потоком крови. – Мне... Дар!
Вар’Лахия взяла Марту за руку, и запястье ее обожгло острой болью.
– И я сдержала слово. Посмотри сюда, – она продемонстрировала ей ее же запястье, с витой цифрой «1» на нем. – Я дарю тебе тысячу жизней, прежде чем ты уйдешь. Прими же их!
Глаза богини вдруг покраснели, а из губ во все стороны поползли острые, длинные клыки. Наклонившись, она впилась зубами в губы Марты, раздирая в клочья ее милое личико.
Девушка еще успела заметить, как цифра «1» исчезает, и ее место занимает цифра «2», а потом была темнота... И снова свет – болезненный, невозможный, нестерпимый, как сама жизнь.
БОММ! БОММ! БОММ! – раздавалось над городом.
– Поднимайтесь, лентяи! Живо! Орхар рихарш пхемр бу арохрж вас раздери! – надрывался издалека каменный будильник.
Рута застонала и натянула подушку на голову. Да когда же это закончится! Расколоть их что ли? Или сплавить вместе, чтобы доставали исключительно друг друга? Но ведь жалко же, все-таки, местная достопримечательность, которую тихо ненавидит весь город...
Лелея кровожадные мечты, девушка вышла на веранду и увидела сестрицу. Сидя в кресле-качалке, та мирно курила длинную тонкую трубку, по своему обыкновению, забравшись в кресло с ногами и, раскачиваясь туда–обратно, играла в опасные игры с гравитацией. Подумав, Рута уселась на перила полубоком, наблюдая вместе с нею за рассветом, окрашивающим небо во все оттенки алого и лилового.
– Всепожирающий вместе с Дарующим жизнь? – спросила ведьма, заново набивая трубку чем-то, отдаленно похожим на янтарную смолу, и поджигая ее от оплывшей свечи, стоящей рядом с ней на низком столике. – Изящненько.
– Тысяча смертей? – в тон ей, но словно бы ни к кому не обращаясь, проговорила Рута. – Не многовато ли для одной глупой девицы?
Шайн затянулась крепким «табаком» из трубки, выпуская густое, белое облачко с ароматом сандала и хвои. Покрутила в руках желтый змеиный череп размером с хорошую тыкву, зачем-то сунув пальцы в глазницы. И только после этого ответила:
– В самый раз.
Глава 6. Инквизитор.
Храни нас, Пресветлая Богиня.
Да будет всегда огонь в очаге моем и сердце моем.
Да будет всегда пища на столе моем и для разума моего.
Да будет всегда чист дом мой и руки мои.
Укажи мне путь и охрани от искушения.
Килай.
Молитва богине Вар’Лахии
7–ое, месяца грозец, года 387 от основания Белокнежева.
Пловдив, столица Белокнеджева.
– Что бы ты не выбрал, куда бы не пошел, не будет тебе ни жизни, ни покоя, ни почета, ни любви, куда бы не ступил ты, дорога твоя приведет лишь во Тьму. И Тьма об этом знает, ястреб. Она уже ждет!
Прокричавшая эти слова ведьма раскинула руки, словно собираясь его обнять, и Франциско метнул кинжал, целясь прямо в сердце. Но не успело лезвие достичь своей цели, как ведьма обернулась крупным черным вороном и взмыла к небесам. Тело его вдруг пронзила острая боль, и, посмотрев вниз, инквизитор с изумлением увидел рукоять собственного кинжала, торчавшую из груди. Он осторожно сомкнул вокруг рукояти пальцы, немного подержал, а затем резко дернул и… рывком сел на постели.
«Вот ведь!» – Франциско растер грудь, в которой, конечно же, не оказалось никакого кинжала, на мгновение сжал в ладони два мейтриновых амулета и поморщился. Почти год об этом не вспоминал, а тут приснилось. Он замер, пытаясь удержать в памяти растворяющийся в утреннем свете сон. Предсказавшая ему Тьму ведьма в реальности вороном не оборачивалась, это он точно помнил, но у снов свои законы. Гадать, что все это значит – если значит хоть что-нибудь – и почему приснилось именно сейчас, Франциско не собирался. День и так предстояло начать с визита к кардиналу Ионеску, а у столичных церковников на этот счет имелась своя примета: чем раньше встретил Ионеску, тем паршивее будет остаток дня, ибо тот, согласно давно заведенному распорядку, жизнь подчиненным портил исключительно до обеда, начиная при этом с выволочек и особо неприятных поручений. Окончательно стряхнув с себя остатки сна, Франциско принялся одеваться.
На лестнице под его шагами скрипнули ступеньки, а от стены в одном месте отошла обивка, и инквизитор виновато покосился на портрет деда, со строгим укором взирающего на внука из золоченой рамы.