– Именно так и подумает любой, случайно забредший в таверну посетитель, – согласился Франциско, отмахиваясь от назойливой стрекозы, крутившейся у его носа. – А между тем, если присмотреться, под слоем сажи и обилием грязных патл можно заметить весьма молодые лица. У той, что потемнее, Руты, я заметил удивительно правильные черты лица, будто у нее в предках затесались аристократы. Я бы сказал лаорийские или даже сарконские, для белокнежевских уж больно смугловата. Понимаете, к чему я веду?
– Они от кого-то прячутся?
– Вряд ли. Скорее, они просто подстраиваются под окружающее их общество. Кого заинтересуют две страшные старые девы, пусть и ворожеи, но судя по всему слабосилки, обитающие в таверне у беса на рогах? Насколько я понял, в районе, где собираются отбросы общества, они не слишком-то выделяются. А теперь подумайте, что будет, если бы в этом округе таверной заправляли сестры–красавицы?
– От проблем бы не продохнуть было, – кисло кивнул Зембицкий, по всей вероятности начиная терять терпение от пространственных рассуждений коллеги. – Значит девица им была неудобна. Ну да, они же упомянули, что к ней не раз приставали посетители. Прогнать же они ее без веской причины не могли, влупили бы очередной штраф за уклонение от гражданских обязанностей, и в назидание прислали еще десяток студиозусов. Ну и что с того? Холева-то жива–живехонька. Не вижу связи. Причем тут кончина пана Конопки?
– Не знаю, – признался Франциско. – У меня чувство, что мы что-то упускаем. Какой-то кусочек витража, без которого не получить цельное изображение. Интуиция мне подсказывает, что что-то с этими сестрами нечисто, хоть оснований так полагать и нет.
Зембицкий призадумался, машинально ощупывая доспех там, где должен был прятаться мейтриновый амулет, но тут же мотнул головой.
– Вы с любым в этом округе поговорите, Ваганас, ваша интуиция просто взвоет, – скептически произнес он. – Поверьте, я тут всю жизнь живу. Это Блошиный, тут честный люд не селится, а если селятся, то быстро перестают таковыми быть. Быть может сестрички гонят «Иоланту» в подвале, или еще что незаконное толкают… Я бы, если честно, не удивился. Можете черкнуть про то в рапорте, однако советую оставить разбираться с этим управе. Поверьте, они много лет разгребают блошиный гадюшник, и пришли к выводу, что иногда проще не лезть, а то живо по углам растащат[1]…
– Простите?
– Не обращайте внимания, местное выражение. В общем, если своим вмешательством сорвете управе какое-то крупное дело, они не обрадуются. – Зембицкий бросил взгляд на клонящееся от зенита солнце, и кивнул в сторону виднеющихся невдалеке, за мостом, перекинутым через холодные воды Тьмы, огромную металлическую арку с кузнечной наковальней на вершине – символическую границу, отделяющая Блошиный округ от Стального. – Предлагаю пообедать, и дальше двинуться к пани Конопке. Уж ей точно должно быть известно, что планировал перед смертью ее муж.
– Согласен, эти показания должны прояснить ситуацию. Вы же, насколько я понял, ее не допрашивали?
– Увы, пани слегла от известий о смерти мужа, и еще пол декады назад металась в горячке. Сейчас должна бы уже идти на поправку.
– Что ж, придется ее побеспокоить. Где она проживает?
– В округе Садов, семнадцатый дом по улице Вишен. Но сильно на нее не давите Ваганас, пани на сносях, так что… Аааа, чтоб тебя!!!
– Что с вами?
– Да ничего. Слепень, паскуда, укусил! Развелось же… – Он брезгливо взглянул на черное тельце убитого крупного слепня и выбросил его в сторону.
– Да уж, – задумчиво произнес Франциско, пытаясь уловить на хвост мелькнувшую на задворках сознания, но тут же ускользнувшую мысль. – Развелось.
– Твою мать! – Рыкнула Шайн, торопливо хватая со стойки грязноватую тряпку и прикладывая ее к кровоточащему носу. – Зацепил-таки, сволочь.
– Нечего было его кусать, – пробурчала Рута. Глаза ее в полумраке казались наполненными серым туманом, но постепенно они обретали цвет и ясность. Оставив стрекозу спрятаться на одной из ставен окна таверны «Каша из топора», прямо под которым парочка инквизиторов расположилась на обед, она взглянула на сестру и поспешила подать ей куриную голень, терпеливо дожидающуюся варки супа в глиняной миске. Голень, только-только вытащенную из погреба, и потому ледяную.