– Тебе лучше уйти. Расскажешь инквизиции о нечисти на втором этаже, когда прибудут.
– Еще чего!
Ведьма сильнее сжала руку Франциско, и он ободряюще ей улыбнулся, после чего осторожно пошел наверх. Ждать подкрепление больше не было времени.
Рута не могла знать, о чем думает сейчас инквизитор, но точно знала одно. Монстров, над которыми невозможно обрести контроль нужно уничтожать. Так она поступала раньше, когда их первые попытки с Шайн терпели крах. Так поступит и сейчас. Уничтожать. Тех, кто слишком глуп; тех, кто слишком агрессивен; тех, кого нельзя заставить преклонить колени.
Особенно если ты их сам и породил.
32-е, месяца грозец, года 387 от основания Белокнежева.
Крогенпорт. Поздний вечер.
– Я, конечно, пыталась ему помочь, но сделать это и не выдать себя крайне сложно, – Рута налила себе еще виски, хорошего, саалинжского, запас которого они хранили в подвале для особого случая, или особого клиента; и сделала долгий глоток. – Так что единственное на что меня хватало – это подсечки и сдерживание его в эфире с бормотанием чуши в духе: «Цверг картошку мне отдал, кину – центиман упал!», «Как Франциско увернется, центиман и поскользнется!» или «Наш Ваганас лучше всех, вспорет сволочь без помех!». Последнее было больше для поднятия духа, ты бы видела, как его эта хрень об стены мутузила. Хорошо, что инквизиция таки соизволила приехать на вызов, а то там бы и остался. Чтоб я еще раз с клобуками связалась…
Шайн мрачно сидела в обнимку со стаканом, слушая злоключения сестрицы. Центиман, мать его! День сегодня был долгим, и когда она, наконец, пришла домой, ее встретила пустая улица и полуразрушенный бордель по соседству, а также пьяная в дубину пани Казимира и Жемчужная Джули, спавшие прямо на столах большого зала таверны. Само собой, ни одного позднего клиента. Еще бы, кто сюда сунется после такого.
Шайн разлила еще порцию виски по стаканам, и потянулась. Крепкий алкоголь на организм ведьмы действовал удручающе, а именно, категорически клонил в сон после пары стаканов. Поэтому и пила редко, предпочитая трубку с особым табаком, не желая испытывать сомнительное удовольствие сна головой в похлебке. Но как средство расслабления вполне подходило. Это не Рута, которая могла выпить пару бутылок крепчайшего крогуса, а после участвовать в конкурсе на лучший танец на столе среди орков – и победить.
– Ох уж этот инквизитор… Додумался тоже… – Пробурчала сестрица делая большой глоток, и Шайн кинула на нее задумчивый взгляд. – А у тебя как прошло?
– Нормально, – отмахнулась та. – Сегодня ночью как следует промариную, и будет готово. Когда они там собирались устроить допрос?
– Сегодня, но сильно сомневаюсь, что этим вечером их потянет на что-то, кроме водки. А завтра…
– Завтра всё будет готово.
32-е, месяца грозец, года 387 от основания Белокнежева.
Крогенпорт. Ночь. Округ Садов.
Спит жена чародея, и снится ей ночь, холод и оленьи туши на поздней стадии разложения. Йоанна поджимает пальцы, переступает с ноги на ногу и оглядывается. Тишина такая, что ее можно черпать ложкой. Босые ноги мерзнут, белоснежную батистовую ночнушку рвут холодные ветра.
Олени томились в земле, но прошли ледяные дожди, спустились с гор сели, взмолились призраки; – и обнажились изуродованные гнилью тела посреди поля. Личинки насекомых виднеются там и тут на темном мясе, неторопливо грызут мертвечину опарыши. Кожи нет, нет и глаз, но на бархатных прежде щеках еще можно рассмотреть толстые жгуты мышц. Пасть раскрыта в каком-то отчаянном оскале, словно зверь перед смертью орал во всю глотку. Зубы желтые, но крепкие, это видно даже сквозь грязь. Короткие, но глубокие борозды под копытами – олень бил ими о землю перед тем, как умереть.
Целое поле мертвых оленей. Морозный запах мешается с запахом затхлости и гниения. Холодно стоять на земле, и Йоанна устраивается на одном из трупов, рассеченном надвое, как на матрасе, ерзая, чтобы устроиться поудобнее. Ей ни капельки не противно, словно так и должно быть. Длинная голова животного становится отличной подушкой, закостеневшие, скрюченные ноги – подставками для предплечий, чтобы можно было упереться и быстро встать, а распоротое брюхо мягкой осклизлой лежанкой, создавая ощущение нахождения где-то между створками устрицы. Стоят сумерки, но темнее не становится, словно они замерли вне времени. Нет больше ветра, снег падает медленно и очень ровно.