Что-то крошечное и тонкое как волос, теплится внутри пульсирующей искрой, просит ее бежать, но она не хочет уходить. Здесь красиво. В голове мелькает мысль, что когда олень замерзнет, мясо его обхватит тело не хуже стального капкана, но ей так упоительно безразлично. Йоанна смотрит в небо. Нет ни голубого, ни синего, ни черного – только восхитительно ровное, пастельно-матовое серое, из которого регулярно появляются светящиеся белые точки снега.
Острая боль. Она кричит, но ноги животного крепко обхватывают мягкое человеческое тело. Кровь медленно вытекает из раны на животе. Словно животному, живому, попавшему под то же проклятие Йоанне вскрыли брюхо, и гнилые кишки оленя, больше напоминающие однородную требуху помоев, смешались с ее, еще свежими и горячими от крови. На промерзшей, белой земле, струйкой спускаясь из ее логова, растекается, кажущаяся черной в таком освещении, кровь. Как ее много, боги, почему ее так много?! Сведенные, то ли морозом, то ли судорогой пальцы опускаются вниз и сжимают ком земли, словно желая на ней задержаться.
Невыносимо воняет оленями.
Дует ветер, но не с севера или востока, а сверху вниз, на ее покрытое уже не тающей снежной коркой льда лицо. Глаза женщины открыты, и в сплошных серых облаках она видит причудливые фигуры, то абстрактные, то пугающие. Иногда там появляются глаза богов, и тогда она начинает смотреть в их зрачки, что отражают саму Вселенную, пытаясь уловить смену настроения, но те, как и небо, и все вокруг, равнодушно холодны. Они всегда только наблюдают, не делая ровным счетом ничего.
Мертвые олени шевелят замерзшими мордами, сучат наполовину превратившимися в кости ногами. Опарыши начинают бестолково и торопливо вгрызаться внутрь, чтобы не упасть. Но олени не встают. Не подняться и Йоанне, чью плоть грызут с удвоенной радостью.
Спит жена чародея… А потом просыпается.
Она падает с кровати и оказывается стоящей на коленях перед еще теплой, дымящейся на морозе тушей. Та пахнет горячо и сладко, словно страсть молодых любовников, и от этого запаха изо рта Йоанны невольно капает слюна. Она восторженно погружает руки в чужую плоть, пачкая руки в крови, и опускает лицо ниже. Отрывает зубами изрядный кусок, и усевшись прямо в снег, жадно пожирает его, разрывая волокна крепкими зубами. Голова жертвы безвольно болтается из стороны в сторону, когда она отрывает следующий кусок. На Йоанну остекленевшими вымороженными глазами смотрит ее собственный муж. Кто бы знал, что эта сволочь такая вкусная.
Смерть касается щеки костяными пальцами, оленьи кости настигают ее и пронзают тело, горло, будто насаживают на кол. Она беззвучно кричит. Ей больно и очень страшно. Нестерпимо хочется спать.
Йоанна закрывает глаза...
И переступает с ноги на ногу. Босые ноги мерзнут, белоснежную батистовую ночнушку рвут холодные ветра. Йоанна обхватывает руками свои плечи и оглядывается.
Спит жена чародея. Снится ей в эту жаркую полночь смерть и холод; и самые потаенные кошмары, что прячутся в темноте, спешат на зов ведьмы …
34-е, месяца грозец, года 387 от основания Белокнежева.
Крогенпорт. День.
Ворон был голоден. Будь сейчас обычное утро, он бы отправился к площади Правосудия, где по утрам на виселице имели привычку болтаться пара–тройка хорошенько прогоркнувших на жаре и посиневших покойников, удавленных безжалостной пенькой. Эти, как правило, без возражений кормили старого приятеля, за что тот в ответ от имени Вар’Лана[5] обещал им скорые перемены. Висельники тяжко вздыхали, и отдавали последнее – глаза, языки и потроха.
Но сейчас у ворона были заботы поважнее собственного желудка, а именно – ведьма, засевшая в его нутре, подобно кости в глотке. Человек, за которым его призвали проследить, передав свои крылья и разум, только и делал, что бестолково и хаотично сновал туда–сюда по кривым улочкам, время от времени останавливаясь, чтобы поесть, потрепаться с различными двуногими и посетить нужник. Ворон чувствовал растущее внутри раздражение, которое он ощущал как свое, и нервничал все больше.