Он слез с волчицы, отстраненно наблюдая за тем, как Зембицкий перетягивает веревками ее тело. Оборотня нужно было как-то транспортировать, а для этого спустить со второго этажа по крутой лестнице.
– Приготовьте телегу, – приказал он бледному охранителю.
– Но…
– Живо.
Франциско не повышал голоса, но того как ветром сдуло. Инквизитор наклонился, подхватывая край занавеси и вытирая меч. Кровь на доброй стали уже начала чернеть, еще немного, и с чисткой придется серьезно повозиться. Бок горел огнем, но серьезных ран нет и до лакомых внутренностей оборотень, к счастью, не добралась. Глубокие царапины, ерунда. Обработать и забыть.
– Значит, это она убила своего мужа? – Подал голос Зембицкий.
– Это наиболее вероятно.
Коллега возвел очи горе на такое занудство, но вместо этого, зачем-то сказал иное.
– Она говорила, что ей снился муж. Приходил в кошмарах… И что же, она его сожрала? Даже кости?
– Посмотрим, что чародеи найдут у нее в желудке. Прошло много времени, но если она питается человечиной, будет ясно.
– Вот и женись после этого. Не ублажишь жинку, и…
Не отвечая, и больше не слушая, Франциско кинул меч в ножны, и развернувшись, покинул дом.
Находиться в нем было тошно.
35-е, месяца грозец, года 387 от основания Белокнежева.
Крогенпорт. Утро.
Зембицкий нашел его у самых ворот. Франциско проверял подпругу, искоса наблюдая за тем, как двое стражников, размахивая служебными пиками, пытались выяснить сколько брать за вывоз особо уникального зверочеловека, а именно, оборотня обыкновенного, Lupinotuum Ordinarius. Четкого тарифа на оного не существовало, и потому бравые защитники городских стен сцепились не на жизнь, а на смерть, споря, брать ли как за вывоз животного или же человека, а может сложить две суммы да надвое поделить и столько взять, чтобы никому обидно не было. Похоже, они не столь заботились о плате, сколько получали удовольствие от самого предмета спора.
Зембицкий мрачно оглядел сидящую в клетке женщину и сплюнул. Та, несмотря на жару, куталась в плед, и бездумно смотрела в сторону. На шее ее красовался стальной ошейник, с серебряными шипами внутрь. Если вдруг начнет трансформацию, то тут же напорется. Конечности у волчицы уже отросли, и теперь новая кожа заметно контрастировала со старой – более темной и грубой.
– Уже уезжаешь?
– Меня срочно вызвали в столицу. Похоже, искать инспекторов придется все-таки Управе.
Они помолчали.
– Пэр Пагуб поднял на уши весь Верхний круг[6], – глядя куда-то в сторону, сказал крогенпортец. – Хочет, чтобы ее судил Капитул[7]. Сил у нее ноль, но она проучилась год на дому, слушая общий курс алхимии, так что формально числится как чародейка Нижнего круга[8].
– Ее участь решит Инквизиция.
Франциско сам не знал, почему не стал говорить во всеуслышание, что никакого суда не будет. Что живой ее вывозят лишь для того, чтобы в знакомом ему Крогенпорте влиятельный архичародей, коим является ее отец, не смог помешать инквизитору выполнить свой долг, или как-либо испортить жизнь всем остальным. Что даже если Главный инквизитор снизойдет до беседы с волчицей, решение его будет коротким и однозначным, как его клинок. Для нечисти не существует тюрем. Инквизиция – не Верховный суд Белокнежева. Зембицкий знает об этом не хуже него.
– Я слышал, он даже дошел до понтификара Дауртамрейна, в поисках помощи.
– И что же ответил ему понтификар?
– Очевидно, послал к бесу, раз она не под папочкиным крылом, а отправляется вместе с тобой в столицу.
Франциско должен был почувствовать радость. От того, что чародейская дочка не останется безнаказанной, или от того, что даже если опасения Ионеску верны, и между собой церковники грызутся как стая бродячих собак, по поводу очищения Белокнежевских земель их мнение все еще сходится. А может потому, что сумел раскрыть столь запутанное дело или, что наконец-то возвращается домой. Он очень хотел почувствовать эту радость, но не почувствовал ровным счетом ничего.
– Ты мог бы отпустить ее, – Зембицкий подошел совсем близко, и встал по другую сторону от лошади. Говорил он словно бы в никуда, глядя при этом исключительно на лошадиную гриву. – Просто выпустить где-нибудь в лесу, а в столице сказать, что прикончил. Папашка подберет свою девицу и спрячет так далеко, что мы о ней больше никогда не услышим. И никто не останется в обиде. Пэр Пагуб даже будет благодарен, щедро благодарен. – Он еще немного помолчал, и не дождавшись ответа, закончил. – Но ты из тех инквизиторов, что всегда следуют буква закона, да? И плевать тебе на человеческое, плевать на беременную бабу и то, что ее муженек был той еще мразью, и под отговоркой про философский камень торговал порошком руада[9], плевать на его жертв, как плевать на врагов или благодетелей. Даже плевать, если тебя прирежут на выезде из Крогенпорта. Я раскусил тебя, Ваганас. На самом деле тебя ничто и никто не волнует. Тебя ведет не сердце, не разум и даже не гнев, что иногда тоже хорошо. Тебя ведет свод законов. Ты бы даже не стал спасать тех людей от центимана, если бы то не было прописано в твоей книжице с высокопарными догматами Первого инквизитора. Кажется, что ты рвешься всех спасать от тварей, но на деле срать ты хотел на спасенных. Равнодушный к страданиям – такой ты инквизитор?