Дивной красавицы как не бывало. Вместо этого перед Ежи стояло чудовище: трехметровое, тощее, почти безволосое, лишь кое-где на теле – короткие жесткие кустики шерсти, с огромной, как у лягушки, пастью, полной зубов, которые лезли во все стороны. Оно злобно смотрело на юношу маленькими желтыми глазками. Сухие, будто два пустых мешка, груди болтались едва ли не до колен, перевязанные по всей длине золотой проволокой, алая повязка обернулась грязной тряпкой, изящные перстни – огромными гноящимися нарывами.
– Все, что угодно, говоришь? – прорычало-прохрипело чудовище. Изо рта его вытекала обильная зеленая слюна, от которой тянуло смесью болотного смрада и ароматом аврана.
– Да, – выдавил Ежи и тут же взял себя в руки, воскликнув, – все, что угодно!
– Вижу в тебе... Теперь я вижу. Много алчности, много тщеславия да гордости... Много тьмы и жестокости в тебе вижу. Поднимешь ты свой народ, да и сам на их горбах поднимешься выше солнышка... Да только не будешь знать ни покоя, ни удовлетворения, ни счастья, ни радости – и не потому, что не знаешь ты, чего на самом деле хочешь, а потому, что зверю в людском обличии покоя да счастья не видать, как собственной печени. Ошиблась я, души той у тебя и не было никогда.
Ежи молчал, мрачно глядя на чудовище. Первый страх прошел, и теперь лишь копилось раздражение на непонятно с чего взявшуюся разглагольствовать ведьму. Кто уж из них двоих зверь – невооруженным глазом видно!
– Пойдешь по этому пути – будет тебе и почет, и достаток, и жизнь долгая в здоровье крепком тоже будет. Заключу с тобою сделку, ибо много полезного ты для рода моего совершишь. Но доволен ты никогда не будешь. Несчастливая у тебя будет жизнь, горькая да пустая, и никакое золото не скрасит твое одиночество. Но можешь и уйти, человечек. Женишься на девке хорошей, что уж полгода за тобою бегает, нарожаешь с нею детей побольше, крепкую хату построишь, уважения соседей трудом да словом мудрым добьешься сам и умрешь счастливым, в окружении внуков да правнуков, не узнавая никого из них. Решай, человечек. Решай быстро. Решай сейчас.
– Первое! – не раздумывая, выпалил Ежи.
Ведьма расплылась в хищной улыбке.
– Тогда иди сюда.
Ежи осторожно подошел ближе. Громада ведьмы пугала. А ну как передумает, да полоснет когтищами?! Но в душе царило ликование. Хотя... У него же нет души... Значит, в сердце, вот! Сердце-то у него есть?
Ведьма взяла одну свою грудь в когтистую ладонь и сунула прямо Ежи в лицо. Из огромного, на весь низ, соска с мясистым наростом посередине показалась капелька белесо-желтоватого гноя.
– Пей.
Подавляя рвотный позыв, Ежи обхватил нарост губами и втянул в себя жидкость. Его едва не стошнило, и он сжал одной рукой ее грудь, а второй – землю и, зажмурившись, начал пить, жадно, быстро и торопливо, стараясь побыстрее проглотить мерзкую жидкость, чувствуя, как нечто холодное и склизкое наполняет его чрево.
Он не знал, сколько это продолжалось, целиком сосредоточившись на том, чтобы глотать мерзость, льющуюся из гнилого нутра ведьмы прямо в хрупкое человеческое тело. В какой-то момент ведьма оттолкнула его, и он упал на спину, глотая воздух и давясь сухими рвотными позывами, уже не в силах сдерживаться, но гной, будто бы, отказывался покидать его тело. Ежи чувствовал, как эта гадость льдом медленно растекается по всем его жилам, рукам, ногам, проникает в голову и чресла.
Ведьма, вновь стала такой же прекрасной, как и тогда, когда он ее впервые увидел, но теперь Ежи глядел на ее восхитительный облик с ужасом и отвращением. Она подняла с земли упавший нож, и юноша увидел, как потертая рукоятка из свиной кожи вдруг засияла золотом с хитрыми узорами, а лезвие из стального стало серебряным и удлинилось на добрую пядь. Кинжал послушника!
– К горцам в Лихогорье не возвращайся. Нечего тебе у этих орков делать. Возьми нож и ступай на северо-запад – там стоит Крогенпорт, столица Белокнежева. Найди храм, покажи этот кинжал. Дальше сам разберешься.
– Спасибо... А что взамен?
– Оберегай ведьмовство да не пускай в Чернолесье святош, они на вкус дюже мерзотны...
– И все? – не поверил своим ушам Ежи.
– Нет. Будет за тобой должок. Ежели какая ведьма к тебе за помощью обратится, что бы она ни попросила – сделаешь. Понял?
– Понял.
– Пообещай. Здесь, с моим ядом в крови.
– Клянусь помогать любой ведьме, что бы она у меня ни попросила, оберегать ведьмовство да Чернолесье.
– Слово твое нерушимо. И да будет сокрыто оно в венах твоих да твоем кинжале, как и мои обязательства. Кинжал береги. Никто кроме тебя не сможет сломать его или повредить хоть как-то, ни сплавить, ни испачкать. А ежели сам сломаешь... – глаза Верховной сверкнули в темноте золотом. – Участь куда страшнее смерти в тот же миг обретешь!