Догоревшая до середины свеча маленьким, но ровным огоньком освещала небольшую комнату, насквозь пропитавшуюся травяным ароматом. Цветочными горшками была уставлена большая половина комнаты, остальное пространство же занимали разнокалиберные бутылочки, банки и пузырьки. Посреди комнаты на табурете восседала скрючившаяся в три погибели бабка Клава и жалостливо охала, зажмурив глаза. Стоявшая позади нее Урсула тоже прикрыла глаза и сосредоточилась на ощущениях в кончиках пальцев, которыми она медленно водила вдоль спины бабки. При этом она, как обычно, что-то неразборчиво бормотала себе под нос – это и ей помогало сконцентрироваться, и пациентов отвлекало. Дойдя до третьего куплета уличной песенки про одноногую Клаву (выбранную вовсе не в пику бабке, на счастье, глуховатой, а по причине навязчивости мелодии), Урсула, наконец, почувствовала лёгкое покалывание, указывающее на источник боли. Так, теперь ухватить это ощущение покрепче, размотать его, как клубок, да растрясти. Ну, ещё чуть-чуть...
– Ох ты ж, – запричитала бабка, пытаясь заглянуть себе то через левое, то через правое плечо, – а ить, кажись, помогло! 'от спасибо тебе деточка, с того свету вытащила!
Бабка, конечно, преувеличивала: всего-то мышцу потянула, когда в огороде копалась, хотя, судя по стонам, с которыми она ввалилась к Урсуле, можно было подумать, что Клавдия и правда собиралась на тот свет.
– Хорошая ты девка, милая, – бабка потянулась всем телом и сделала пару наклонов. Сорнякам на ее огороде явно недолго расти оставалось, – мужика тебе надо только!
Урсула улыбнулась, но ничего не ответила. Бабка Клава была известной в округе сводницей.
– Вот тебе деточка, в знак благодарности, – бабка протянула двухлитровую банку с вареньем.
«Смородиновое, – определила Урсула. – Спину прихватило, а банку все ж дотащила… Или она у нее всегда с собой?»
– Ты смотри, долго-то не задерживайся, – напутствовала ее Клавдия, бодро семеня к двери. – По темноте-то ходить опасно, люди лихие вокруг. Это я, старая, никому не нужна, а ты ж – молодая да ладная.
Урсула попрощалась с бабкой и закрыла за ней дверь. Насчёт «ладной» старушка приукрасила – невыразительные черты лица девушки редко привлекали противоположный пол. Глаза слишком близко посажены, рот маленький, а нос, наоборот, большой. Урсула вздохнула, мельком глянув на себя в тусклое зеркало, и вернулась к рабочему столу. Надо было ещё с мазью от ожогов закончить, чтоб настояться за ночь успела.
Свеча почти догорела, когда Урсула, наконец, заперла маленькую клинику и, поплотнее закутавшись в плащ, зашагала по темным улицам Крогенпорта. Клинику держал один целитель, из чародеев, разумеется. Лекарка Урсула же работала его помощницей: больных успокоить, инструменты подать, лекарство отмерить, ну и что по мелочи – ссадину, там, обработать, или похмелье снять…
Лекарка Урсула же работала его помощницей – больных успокоить, инструменты подать, лекарство отмерить, ну и что по мелочи – ссадину, там, обработать, или похмелье снять. Веды за такую работу просят меньше, чем выпускники целительских факультетов, и берутся охотнее.
Закончив с пациентами, чародей уходил домой, а у Урсулы начинался свой прием: все, кто не могли себе позволить услуги целителя, шли к лекарке. Хозяин клиники, конечно, ворчал, но не запрещал, а Урсула никому не отказывала. Услуги ее стоили недорого, и то бедняки предпочитали платить продуктами – тем же вареньем, например. Лекарка не возражала – не для прибыли она этим занималась, да и варенье любила.
Урсула предвкушала, как заварит дома свежего чаю со смородиновым вареньем, и не заметила, как налетела на какого-то позднего прохожего. Извинившись, веда хотела его обойти, но у нее внезапно подогнулись колени, и девушка осела на булыжную мостовую. Холщовая сумка выпала у нее из рук, банка разбилась, и сладкий смородиновый запах коснулся обоняния Урсулы. Она подняла голову, но ничего не увидела – глаза застил кровавый туман. Горло внезапно ожгло, словно она проглотила огонь. Урсула вскинула руку в защитном жесте, но почувствовала, как немеют кончики пальцев. «Дома же кошка, кто ее будет теперь кормить?» – была последняя мысль Урсулы, прежде чем она погрузилась в черноту.
15-е, месяца листопада, года 387 от основания Белокнежева.
Пловдив, столица Белокнежева.
Инквизитор Ваганас сидел за столом в кабинете собственного дома, доставшегося ему в наследство от деда, и, нахмурившись, перечитывал письмо, доставленное этим утром. На первый взгляд повода хмуриться у него не было. Письмо было от старинного друга Мартина Ковальского, с которым они когда-то вместе учились в столичной Академии магических искусств. Несколько лет назад Мартин переехал в Крогенпорт, и друзья с тех пор почти не виделись. Собственно, в письме Мартин выражал сожаление, что Франциско не застал его в свой предыдущий визит в город, и приглашал устроить повторный, дабы «вспомнить былое за кружечкой темного кальварского». Вспомнить былое Франциско был не против (ну разве что за исключением отдельных эпизодов), но уж больно странным был тон письма – сплошные расплывчатые фразы и недомолвки. Общаясь по долгу службы с кардиналом Ионеску, одним и главных интриганов столицы, Франциско научился распознавать неискренность, но увидеть ее в письме от Мартина никак не ожидал. И это тот Мартин, который в ответ на строгий вопрос директора Академии, почему они двое пропустили занятие магистра Зарембы по магическим субстанциям, нимало не смутившись, заявил, что монотонный голос магистра вгоняет в сон, и вообще они решили перейти от теории к практике. За практику ту им досталось отдельно – ну кто же знал, что обычная киноварь, плавильные свойства которой они собирались изучать, и чрезвычайно редкий и дорогой онофрит, который они в итоге расплавили, внешне практически не отличаются?