– В лес я ходила за горчанкой, травой особой, что в темноте только найти с руки, светится ярко так, что сразу видать, – какая удобная сказочка -то, теперь можно хоть каждую ночь по округе гулять, пока снег не ляжет, никто и не попрекнёт. – А ты уж навыдумывал всякого. – Что с дитём малым разговаривать, что со встревоженным мужиком – всё едино. Знай только, голос да улыбку поласковее, взгляд в пол – и глядишь, он сам уже успокоился и на мирный лад настроился.
– Вот совсем баба сдурела! Ночью одна в лес?! А если звери дикие или люди лихие? Ещё неизвестно что хуже… – травница повернулась к мужчине и с искренним изумлением на него посмотрела. О ней никто не беспокоился уже лет этак двести. И не мудрено: рвать глотки, в любом облике, волчат учат с самого детства. А встречу с ней не переживёт ни польстившийся на слабую женщину разбойник, ни свихнувшийся хищник. Ведь ни одна лесная тварь в здравом уме на нападёт на первую в иерархии серого племени волчицу. Но простая травница, действительно, может стать лёгкой добычей. Ох, давно она не жила среди людей, отвыкла. Как бы не оплошать на пустом месте. – В другой раз, коли ночью куда соберёшься, с тобой пойду. Тебе, может, и привычно, одной по темноте гулять, но мне спокойнее. А так изведусь весь, пока ждать буду. – Говен смутился, опустил глаза и неуверенно продолжил. – Пойдём в дом, там соседка молоко парное принесла и хлеб, ещё совсем горячий. Про тебя спрашивала.
– Это не Агафона ли?
– Она самая. Сказывала, что ты обещалась глаз её подлечить. К полудню опять прибежит.
– Пусть приходит, – улыбнулась Ражея, – раз обнадежила человека, то помогу, не откажу.
Она незаметно погладила рукой прохладные доски двери, пропуская хозяина дома вперёд, и призадумалась. Волчья печать была целой и рабочей, то есть должна была среагировать на старосту и подать ей сигнал. Но ни ночью, когда он помчался её искать, ни сейчас, когда переступил порог, ничего не случилось. Печать молчала, как если бы Говен являлся частью племени и имел равные с Ражеей права. Даже если среди его предков были волки, это ничего не объясняет. Дети, не признавшие серую семью, лишались второго облика, становились обычными людьми, чуть более красивыми, сильными, чуткими, но людьми. И печать никогда не признала бы такого человека за своего. Что ж, придётся вкусить его крови, (оборотень она или кто?), чтобы до конца разобраться, кого это провидение ей послало в качестве защитника. Но это терпит до следующей ночи, которая обещалась быть уж очень насыщенной и интересной.
Бабка Агафона явилась незадолго до полудня, и вместо того, чтобы сразу заявить о своём приходе тихим стуком в дверь, почти полчаса ходила вокруг избы, заглядывала в окна, с осуждением косилась на сваленные в кучу дрова и развешенные сушиться, да забытые хозяином, рыболовные снасти. Разве что в выгребную яму не успела проверить. И проверила бы, если бы волчице ни надоело играть в игру «я тебя не вижу и не слышу».
Ражея вышла на крыльцо, облокотилась на перила и ехидно усмехнулась. – Агафона Тиховна, доброго здоровья! – бабка едва не подскочила от неожиданности, услышав мягкий голос травницы. Та отвлекла её от очень важного занятия: подсчёта чужих кур и цыплят.
– Ох, это ты девонька, а я уж и не приметила, думала дома - то никого, – оскалилась старуха, надевая на себя маску лицемерного дружелюбия. У неё во рту не хватало не меньше половины зубов, и от этого улыбка выглядела слегка зловещей.
– Да как же никого? Мы ещё вчера договорились бельмо ваше извести, али подзабыли? Я жду вас, вот травки разные готовлю. А если память подводит, то и от этой беды управа найдется. – Ещё как найдется, всё у меня вспомнишь: все мысли чёрные, все грешки и страстишки, что до сих пор бронзовым якорем тянут ко дну и не дают дороги ни сожалению, ни раскаянию, ни прощению, всплывут на свет. Знай их только, вылавливай, рассматривай, очищай да отпускай восвояси.
– Нет-нет, на это не жалуюсь, – поспешила оправдаться старуха, – тьфу-тьфу, голова-то ещё работает. – Ага, работает и ничего не забывает. Ни сколько яиц снесла по утру соседская несушка, ни почему муженёк приложил Саньку- страдалицу кулаком промеж глаз, ни отчего у Ярыги сынок совсем на него не похож…
– И то радость, в вашем возрасте да в здравом уме быть – дай, Единый каждому, – и в этом она ничуть не лукавила. – Пойдёмте в дом, у меня уже всё готово.
Волчица усадила бабку за стол, на котором стоял большой глиняный горшок. В нём была заварена травяная смесь, и от исходившего от неё пара начинали слезиться глаза и кружилась голова.
– Нужно будет немного посидеть, не закрывая глаз, а потом я приложу специальные примочки, что облегчат… – Фух! Вырубилась, наконец-то, крепкая, однако, женщина, уважаю таких. – Ражея аккуратно уложила пациентку на скамью, а сама пристроилась рядом на полу и положила ладони на её лицо.