Агафона видит себя маленькой девочкой, лет пяти, скакавшей босяком в большой луже посреди двора. Прыжок, ещё один – она падает прямиком в грязь, и ее новое платьице тут же пропитывается коричневатой водой и становится похожим на половую тряпку. А мать будет ругать, точно будет! И понимая это, она с рёвом бежит в избу и вопит: «Меня Лёнька соседский толкнул, это не я!». А мальчишку потом ни за что порет розгами отец, наслушавшись от уважаемой Варвары, какой его сынок пакостный вредитель и шалопай, и не давая тому шанса оправдаться. Два дня тот лежит в горячке, а на третий – у него отнимаются ноги. Калека на всю жизнь. Нахлынувшее чувство вины изматывает Агафону и не даёт глубоко дышать, и даже приходит в сны. И когда она спотыкается в лесу о древесный корень, падает, испытывая острую боль в левой ноге, а затем начинает хромать (и эта хромота потом останется с ней на всю жизнь) – ей немного легче и почти спокойно.
А вот горит сарай, в котором спрятались от сверстников, играя в туки-та, ненавистная Галка с младшей сестрой. Агафоне тринадцать. За пятнадцать минут до пожара, она подпирает снаружи поленом дверь старой постройки так, что изнутри не открыть, и уходит. Хочет напугать вредную девчонку, чтоб та не сильно задавалась и не бросалась обидным прозвищем «козлорожая палка». А в сарае темно, и Галка достает припасённое огниво, разжигает; рука дёргается от яркого огонька, и искры пламени летят на охапку сухого сена. Пожар мгновенно завоёвывает пространство, глаза слезятся, и не хватает воздуха от едкого дыма. Девочки отчаянно бьют кулаками в дверь, но та не поддаётся…
Два мотылька улетают на небо, а невольная виновница несчастья, стоя на пепелище и размазывая грязной рукой по лицу бегущие слезы, даёт себе зарок – провести три ночи подряд в чтении молитвы Единому, стоя на коленях у могилы Галки и Вальки. А если не сдюжит и трусит – не видать ей счастья. Мать застигает её на пороге избы в первую же ночь, и несмотря на мольбы дочери, запрещает шастать в темноте по кладбищам. И заприметив за ней это навязчивое намерение, весь следующий месяц усердно караулит и не даёт даже малого шанса исполнить зарок. За это время внутри неё что-то окончательно ломается и заново срастается, поломанное и израненное.
В семнадцать лет Агафона – сутулая и тощая девица с непослушными соломенного цвета волосами, хмурым лицом и нежными голубыми глазами. Она считает себя уродиной, и никто не спешит убедить её в обратном. Но глядя на веселое лицо Корнея, её губы невольно спешат повторить его улыбку, а в груди упрямо ускоряет бег сердце. Она влюблена в своего жениха, и кажется, взаимно. Сын мельника красив, силён и нравится всем без исключения: родителям, соседям, и её сверстницам на выданье, беззастенчиво с ним заигрывающим даже когда она рядом. Это немного беспокоит, но с ней он мил, добр и обходителен. И Агафона до поры до времени убеждена в искренности его чувств. Пока случайно не видит, как Корней тискает на сеновале пухлую и румяную дочку кузнеца: «Я на эту «палку» уже смотреть не могу, на воблу похожу, даже ухватиться не за что, везде плоско!». Агафона нервно сглатывает подступивший к горлу комок, делает судорожный вдох, и медленно идёт в сторону избы. Слёз нет – давно разучилась плакать.
Она отчетливо понимает, что свадьба всё равно состоится. Жених на мели, а за ней приличное приданое дают, какой дурак откажется? День празднеств уже назначен, гости приглашены, а её желание никого и не волнует. В первый раз за многие годы Агафона решается поделиться своим переживанием с матерью, не надеясь ни на понимание, ни на поддержку. А та неожиданно грустно смотрит на неё, кладёт ладонь на её голову, легонько гладит и тихо говорит: «Женская доля такая, доченька: я также жила, и мать моя, и бабка – не было у нас любви с мужьями, не даровал Единый. Лишь терпение, смирение и принятие. Никогда не показывай, как тебе плохо, улыбайся, даже если хочется завыть. Тогда, может, и муж не будет серчать и тебя обижать». Что ж, совет как совет, лучше, чем ничего.
И вот именно тогда, в день торжественного свадебного обряда, на её лице впервые появляется та особенная улыбка, больше похожая на оскал.
А потом всё идёт по накатанной, как у всех. Корней пьёт, бьёт жену, ходит по соседкам, обвиняет в первом выкидыше и слабом здоровье единственного сына, не любит сопливых дочерей и по – хозяйски ревнует её к каждому мужику моложе пятидесяти. Агафона вспоминает Леньку, Галку и Вальку – и это придаёт ей сил жить и терпеть. Но своя ноша привычна и неинтересна. А как у других? Она словно раздваивается: одна её половина, по сути, уже давно мертва и бесчувственна, другая – маска деятельной, ушлой и любопытной бабёнки, лезущей не в свои дела – привычна и удобна, да и держится так крепко, что не отодрать. Эта личина необходима как воздух, сорвешь её – а вдруг вместе с ней станет оживать, болеть и выворачиваться всё её естество? Но то равносильно окончательной смерти, а допустить этого никак нельзя – у неё трое детей, и старший часто болеет. Она им нужна, хотя бы им…