***
Слух о появлении в доме старосты Говена Сеченя женщины, да будь она трижды травница, облетел всю селение буквально за пару часов и произвёл расколол среди местных жителей. Одни искренне надеялись, что нашлась та единственная, что смогла подобрать ключи к его израненному потерей жены сердцу. Другие негодовали: пустить чужую женщину в дом без свадебного обряда - грех и потакание похоти. И ладно бы простым человеком был, ведь нет староста, который должен служить образцом благочестия и соблюдать устои Единого.
Но нашлись и те, кто вовсе недоумевал, на кой Говену сдалась эта оборванка. Какая от нее может выйти польза? Лишний рот кормить, когда и сам не на перине спишь и не медом не балуешься, кому это нужно? Да видели эту нищенку, тоща как оглобля, рыжа и в рубцах от оспин. Страхолюдина, одним словом. Видать, прямая дорога старосте в служители культа Единого, раз привечает убогих себе в убыток.
Небывалый интерес к появлению знахарки был вызван, в первую очередь, скукой и отсутствием иных развлечений, нежели промывание костей соседям и знакомым. Деревня жила достаточно замкнуто. Оживленные торговые тракты обходили её стороной, а относительная близкое расположение к проклятой долине Стигма у многих и вовсе отбивало охоту бывать в этих местах. Поэтому любое новое лицо, появлявшееся в Вожге, вызывало массу пересудов и сплетен.
Местные кумушки, посовещавшись, отправили наладить первый контакт с травницей, бабку Агафону, известную в округе своей способностью разговорить немого и вытрясти душу, даже если ее и не было вовсе, из любого встречного.
Правильно соседки сказывали: не молодая, худющая и рябая в добавок. Такую только из жалости приютить, да так чтоб глаза сильно не мозолила. И то если и впрямь знает толк в травах лекарских, а иначе и прогнать не грех.
– Здравствуй, голубушка, надолго ли в наши края? – старуха нацепила на лицо одну из своих самых приветливых, как она полагала, улыбок, больше похожую на оскал. – Как тебя звать -величать? Меня люди Агафоной кличут.
– И вам здравствовать, да будет светел ваш путь,– смиренно проговорила женщина. – До весны тут пробуду, коль Единому будет угодно. Зовусь Ражеей.
Надо признать, травница была обнаружена за странным занятием: та сидела на ступеньках крыльца и распутывала большой ком из толстых шерстяных ниток. Вытаскивала из неряшливой серой кучи отрезок нити, каждый раз разной длины, потом отделяла его ножом от основной массы и скатывала в небольшой клубочек. Заметив недоуменный взгляд бабки, тихим голосом пояснила:
— В лес завтра пойду, надобно травок целебных раздобыть, пока морозец сильный не ударил. Веревочки вот готовлю, чтоб можно было стебельки в пучки собрать да в сенях сушиться повесить. – Такой бесхитростный ответ вполне устроил старую сплетницу, готовую было подозревать странницу чуть ли не в черной ворожбе.
– А с чем же ты подсобить -то сможешь, какие хвори лечишь?
– Да, почитай, многое знаю и умею, всё и не упомнить. От грудных болезней управу найду, при лихорадке аль ломоте в теле подберу настои. Роженицам облегчения дам, младенчику в мир дорогу открою.
– А с бельмом справишься? – хитро прищурилась Агафона. – Меня ещё по молодости муж кулаком по глазу приложил. Ох, горячий был, ревновал знатно. Чуть совсем не ослепла, да примочки слегка помогли. Но вот до сей поры мутно так вижу, всё словно в тумане плавает.
– Попробовать могу, но хворь твоя застарелая, может, и не в пользу лечение пойдёт. Ты завтра приходи, ближе к обеду, я как раз уже из леса ворочусь. Тогда и поглядим.
С тем и порешили. Сказать по правде, старухе просто хотелось поглядеть на травницу в деле. В то, что Ражее не по силам вернуть ей утраченное зрение, она даже не сомневалась. Несколько лет назад в деревню волей случая заехал городской врач, ученый человек. После осмотра его вердикт был однозначен: бельмо и Агафона будут неразлучны до самой смерти. Да, спесь с самозваной лекарки это тоже немного собьёт. А то многое та знает и умеет, тьфу! Скромнее надо быть!
Поспешно попрощавшись с травницей, бабка поспешила в сторону деревенской церквушки, где её уже поджидали любительницы сунуть нос в чужие дела.
Ражея зло усмехнулась, на миг снимая себя маску убогого смирения. В её глаза полыхнули огненные искры, которые затем сменились ровным янтарным пламенем. Как же она отвыкла от людей, их мелочных страстишек, желчи, презрения и страха перед непонятным и непривычным. Противно, но и одновременно забавно.
Меж тем лицо женщины приняло задумчивое выражение. А поразмыслить было над чем. Надо признать, что бабка Агафона не была уж совсем плохим человеком. Просто все её душевные порывы проходили строгий внутренний контроль под руководством собственных представлений, что есть хорошо, правильно, порядочно и справедливо. И эти представления не выпускали во внешний мир всё, что не укладывалось в их рамки. И бельмо, всячески пестуемое и лелеемое почти половину жизни, как ничто иное говорило о нежелании хозяйки видеть жизнь во всех её проявлениях такой, как она есть, без примесей и прикрас.