Бастьен медленно качал головой.
— Одно не имеет ничего общего с другим, — отвечал он хриплым, сдавленным голосом. — Дети пастухи и пастушки, они просто оказались рядом в нужное время. Они были частью целого, и все подошло.
— Что изменилось?
— Это то, что я сказал тебе вчера. Лава в крови, и все станет по-другому.
Томас пренебрежительно рассмеялся.
— Власть, да? Если ты так зол на свою судьбу и мир, почему бы тебе не поднять руку на тех, кто сделал твою жизнь трудной? Они, по крайней мере, были бы достойными противниками!
Бастьен скрестил руки.
— Пьер и Антуан? Или мой так называемый отец? Я делаю это достаточно часто, можешь мне поверить. Но моя мать любит их. Я не смог бы причинить ей боль. Это, конечно, разбило бы ей сердце.
— Ах, так ты любишь свою мать? И ты убиваешь других людей? — теперь Томас почти кричал.
Бастьен гневно поджал губы и покачал головой.
— Я действительно думал, что ты бы это понял. Это… охота! Иногда я беру одного из зверей из укрытия и затем брожу вокруг в поисках. Если я ничего не нахожу, то я отпускаю собаку бегать и сам по себе охочусь на барсука или оленя. Но, возможно, я смогу увидеть ребенка на пастбище. Он не знает и не видит меня, но я вижу ребенка, из своего укрытия я наблюдаю за ним. И затем что-то во мне происходит. Все получает новый смысл. Я — лишь худший кошмар, Я — Каухемар, так я назывался на поле боя.
«И кто дал тебе имя?» — думал Томас. — «Женщины и дети, деревни которых ты ограбил с наемниками?» Давно не было ему зябко от отвращения и ужаса. Он чувствовал, как его руки становились тяжелыми под весом винтовки, но не опускал оружие ни на миллиметр.
— Все остальное перестанет существовать, — продолжал Бастьен. — Я больше не инвалид Бастьен, которым меня все считают, а буду тем, кто я действительно — могущественный. Я господствую над жизнью и смертью. Только жертва этого не знает. Иногда я смотрю на неё довольно долго, прежде чем начинаю.
Томас сглотнул и продвинул палец плотнее на спусковой крючок.
— И тогда наступает мгновение, в которое я решаю отпустить собаку. Мой немой знак и она бросается. Я смотрю, как она сбивает с ног добычу. И тогда, когда добыча лежит на земле, ничего больше не задерживает меня. Это мой мир, Томас. Мир Каухемара!
Его глаза светились тёмным очарование. Томас как будто видел в них злодеяния, театр теней, бесчисленное количество жизней, которые уничтожил Каухемар.
— Это волшебное чувство, — продолжил Бастьен почти благоговейно.
— Но это люди, которых ты убиваешь! Люди, а не добыча!
Бастьен засмеялся, и на этот раз это был разочарованный смех, почти сострадательный.
— Ты все еще не понимаешь этого, да? Естественно, я вижу людей! Все же, я — не чудовище. У меня есть уважение к людям, многие даже любезны ко мне. Но как только я становлюсь Каухемаром, все меняется. В этот момент я вступаю в другой мир. Даже шумы звенят там иначе.
— Песни тоже?
Бастьен пожал плечами.
— Собаки любят их, я успокаиваю их иногда ими, если мы с готовой добычей. Мари знала их так много и пела их как ребенок. Если я насвистываю их, я думаю о ней. Больше всего она любила песню о Рикдин-Рикдоне, — при этих словах его голос стал мягким от горя.
Томас поежился. «Может ли убийца на самом деле чувствовать любовь? Скорбь?» Казалось, что так. Может быть, он поэтому перестал убивать несколько месяцев? Потому что печалился о Мари?
— Мари услышала эту песню ночью, когда умерла, — тихо сказал он. — Ты пел это своей собаке, и она увидела, так? Поэтому она должна была умереть?
Бастьен побледнел.
— Она насвистывала песню! И этим привлекла мою собаку! — с трудом сказал он. — Я собирался отвезти ее в один из тайников. На этот раз время было в обрез, охотники были совсем близко. Со мной была сука, и она не была на поводке, услышала свист и убежала от меня. Я догонял. И тогда девочка неожиданно там появилась. Сначала я подумал, это незнакомец, но потом… — Он с трудом сглотнул и умолк. Это был тот момент осознания, в который разорвалась последняя связь между Бастьеном и Томасом. Если он причинил что-то своей сестре, тогда…
— Где Изабелла? — кричал он. — Что ты с ней сделал?
Бастьен не отвечал. Молниеносно он двинул левой рукой свою винтовку вперед. Томас больше не размышлял, он рванул вверх свое ружье и со всей силы нажал на курок. Оно щелкнуло, когда кремень стукнул по запалу. Затем была тишина.
— Первое солдатское правило, — заметил Бастьен, оставаясь невозмутимым. — Оно гласит: никогда не выпускай свое оружие из рук!