— Сколько? — не меняя позы и даже не вынимая папиросы изо рта, поинтересовался парень.
— Ну одну, наверное, — растерялся я.
— Денег у тебя сколько? — вздохнул продавец.
— А, денег. — Я поспешно выгреб из кармана всё, что имелось у нас с Лёнькой на двоих. — Вот…
Парень окинул меня презрительным взглядом.
— С этим иди в «Промтовары», купи себе пластинку с детской сказочкой.
— А сколько надо-то?
Уже не помню сейчас, какую сумму он назвал, но раз в пять большую, чем та, что у нас имелась. Пришлось уйти ни с чем.
Мы с Лёнькой уныло плелись по набережной, размышляя, что теперь делать.
— Ну-ужны тебе эти рё-обра. — Лёнька досадливо пнул попавшийся под ноги камешек. — Ну попро-оси у кого-ни-ибудь из ре-ебят послу-ушать.
— Не дадут просто так. Все только меняются, — возразил я. — Свою надо.
— Ну по-ошли тогда в «Про-омтовары», посмо-отрим, что там про-одают.
И мы пошли, ни на что не надеясь. Пластинки в «Промтоварах» были нам по карману, вот только лежали на прилавке всё те же хоры из отдалённых уголков необъятной родины, несколько детских сказок и сборник Утёсова. На него-то Лёнька и обратил внимание.
— Вот, смо-отри, напи-исано — «Италья-анская песе-енка»! — обрадовался он.
— Что бы ты понимал! Это же наш певец, Утёсов. Ну который про «Чёрное море» поёт!
Песня «У Чёрного моря» в Сочи была очень популярна, летом её исполняли по десять раз за вечер чуть ли не в каждом ресторане.
— И что? Хоро-оший певец, — пожал плечами Лёнька. — Мы во-озьмём эту.
По дороге домой я пытался ему втолковать, что «Итальянская песенка» Утёсова и песни итальянцев — это совсем разные вещи. Но купленную пластинку мы всё-таки поставили на диск проигрывателя, я опустил иглу на начало, и в комнате зазвучал низкий и какой-то озорной голос:
Эта песня на два сольди, на два гроша,
С нею люди вспоминают о хорошем,
И тебя она вздохнуть заставит тоже,
О твоей беспечной юности она…
Меня, помню, песенка тогда не особенно впечатлила. А Лёнька задумчиво шевелил пальцами, будто мелодию подбирал. Потом сел за моего сиротливо стоящего «Бехштейна» и начал подыгрывать, всё больше входя во вкус. Он уже и тихонько подпевал в припеве, и ногой ритм отстукивал. И вот тут меня осенило. Я схватил его за плечо и развернул к себе, отрывая от инструмента.
— Лёнька, а ты можешь партитуру расписать?
— Мо-огу, поче-ему нет?
— Любой песни?
— На-аверное, — меланхолично отозвался друг.
В этот момент я понял, как заполучить ценные пластинки. Напомню, в то время ни копировальных, ни звукозаписывающих устройств у простых смертных ещё не было, зато играть на каком-нибудь музыкальном инструменте умели почти все дети из приличных семей. Но абсолютным слухом, как у моего друга, похвастаться мало кто мог. И когда Лёнька расписывал на ноты джазовую «Во Стамбуле-Константинополе» или волнующую сердце любого мальчишки «Диану» Поля Анки, его самодельным партитурам цены не было. Он подходил к делу тщательно, указывая все штрихи, все нюансы, так что бери и играй. И брали, и играли на школьных вечерах и на домашних праздниках. А так как связующим звеном между одноклассниками и Лёнькой, по-прежнему почти ни с кем не общавшимся, был я, то ко мне потекли все лучшие, самые ценные и популярные пластинки. Кто у фарцовщиков купил, кому дядя-матрос из загранплавания контрабандой привёз, кто на каникулы в Москву ездил и там добыл, — не важно, всё стекалось ко мне.
На создание партитуры Лёньке требовалось несколько часов, но кто об этом знал? Я брал пластинку на неделю, и неделю мы с ним балдели, распевая во весь голос абракадабру вместе с очередным американским или итальянским певцом. Слова разобрать мы не могли, так как в школе изучали немецкий да и не очень-то тщательно. Но мы не расстраивались, компенсируя незнание текста энтузиазмом исполнения. Я просто орал, Лёнька ещё и подыгрывал, и даже у глуховатого деда волосы дыбом вставали от наших концертов.
Лёньке очень нравилось петь. Замкнутый, обычно хмурый, он полностью преображался при первых аккордах очередной песни. Может, дело было в том, что он не заикался только когда пел? Пение давало ему свободу, которой он не знал в обычной жизни. У него загорались глаза, он начинал кривляться, изображать певца на сцене, а то и в лицах разыгрывать какую-нибудь сценку, иллюстрируя песню, например, объяснение в любви прекрасной даме. А как мы с ним плясали под «Стамбул», даже чечётку пытались отбивать!
И, как мне сейчас вспоминается, уже тогда у него был неплохой голос. Жаль, что магнитофоны в то время ещё не появились и записать себя мы не могли. А может, мне только так кажется, ведь лет нам было примерно по пятнадцать-шестнадцать, а в этом возрасте у мальчиков как раз происходит ломка. И вполне вероятно, что выли мы фальцетом, иногда переходя на бас.