Очнулась она от тяжелого смрадного дыхания, бившего ей в лицо. Открыв глаза, она увидела нависшую над лицом пасть. С розового мокрого языка на нос Оленьки капнула слюна. Змеи исчезли, а над Оленькой, широко раскинув лапы, возвышалась серая косматая волчица. Оленька зажмурилась, закрыла лицо руками, но волчица лишь лизнула Оленькины ладошки и пропала.
Ночную тишину прорезал протяжный волчий вой. Оленька проснулась, сбрасывая с себя остатки липкого сна. Сон был странный: слепой полоз, волчица, ничего хорошего ни то, ни другое не сулило. Впрочем, в сложившейся ситуации, это было вполне объяснимо. Оленька приподняла голову и огляделась. Вокруг было темно и пусто. Окошко амбара дрожало под злыми порывами январского ветра. Все тело ее, покрытое свежими кровоподтеками и ссадинами, ныло, и девушке понадобилось несколько минут, чтобы распрямить скованные судорогой, затекшие ноги и занемевшую на дощатом холодном полу спину. Мысль о том, что произошло ночью, заставило Оленьку испытать волну исступленного бессильного отчаяния. Злость на себя, что не смогла дать никакого достойного отпора обидчику, ярость на Хасана, который легко, как пушинку, скрутил ее и перебросил безвольным мешком через седло. Муторная дурнотная ночь, когда брали ее силой, испуганную и заброшенную по воле насильников в этот амбар. Бессилие и усталость притупили ее восприятие, и под конец она уже перестала даже сопротивляться, отдавшись на волю победителя. Сейчас же, после недолго сна, Оленька отметила, что ум ее работает ясно и четко. Она села и в неясном свете луны, пробивавшемся через маленькое окошко, попробовала осмотреть свои раны. На ногах и запястьях чернели синяки, подол платья был разорван, и на нем виднелись темные пятна, кровь на разбитой губе запеклась и саднила мешающей корочкой. Но ничего критического, к счастью, не нашлось. Мерзостное ощущения поруганности не в счет. Остальное до свадьбы заживет. Оленька невесело ухмыльнулась собственным мыслям. Был бы жив отец, не валялась бы она, будто овца, в чужом амбаре. Но отца нет, да и матери тоже, так что никто и не хватится украденной девушки из нелюдимой семьи лесника. Положение казалось совсем уж беспросветным. Вступиться за нее некому, да и поздно уже. Хасан обрек ее на нелегкий выбор - либо быть на всю жизнь одинокой, либо выйти за него, за Хасана. От ярости Оленька вскочила на ноги, но тут же, тихо застонав ухватилась за балку. Ноги не слушались. Ей понадобилось несколько минут, чтобы обрести равновесие и сделать несколько шагов. С трудом, придерживаясь за опорные балки амбара, она добрела до деревянной перегородки. За ней на примятых разметанных тюках сена спали, развалившись, Хасановы дружки. Самого его между ними не было. Повсюду валялись обглоданные кости, лежали пустые винные меха, объедки мяса и лаваша. В воздухе пахло кислым, отчего Оленьку тут же замутило. Она осторожно, стараясь не шуметь, переступила через чьи-то ноги, раскинувшиеся на полу. Пробираясь к двери амбара, Оленька заметила, что в углу, накрывшись овчинным тулупом, посапывал мальчик лет тринадцати. Она помнила его со вчерашней ночи. Щуплый подросток, испуганный, с всклокоченными светлыми волосами, не произнесший за все время ни слова, он был единственный, кто проявил к Оленьке сочувствие и жалость.
За стеной, где-то совсем недалеко, снова раздался исступленный унылый волчий вой. Оленька вздрогнула. Мальчик зашевелился, поднял голову и, посмотрев на нее, спросонья улыбнулся. Девушка замерла, дождалась, пока он снова заснет, затем, навалившись всем телом, отворила тяжелую амбарную дверь и выскользнула наружу.