Узнав о настроениях рабочих и готовящейся манифестации, координационный совет «Союза молодых марксистов» на экстренном заседании постановил «привести все секции в боеготовность», принять участие в шествии и митинге, а также послать агитаторов на заводы и фабрики. Актив «Союза» высказал единодушное мнение, что власти «по сути, не в состоянии договориться ни с пролетариатом, ни с крестьянством», из чего был сделан вывод о «назревшей революционной ситуации».
На рассвете девятого октября рабочие колонны двинулись от проходных к Главной площади. Шли организованно, без лишнего шума и криков, негромко распевая старинные революционные песни. На площадь еще затемно были посланы дружинники, которые выстраивали колонны вокруг приспособленного под трибуну грузовика и следили за порядком.
Любопытный мещанин высовывался из окна и прислушивался к происходящему на площади. Гулким неразборчивым эхом доносились оттуда обрывки выступлений, гром оваций и беспорядочные крики.
– Ну что там слыхать? – нетерпеливо спрашивала из кухни жена.
– Подожди ты, самому не разобрать.
– Лучше уж я туда доскачу, да своими глазами и увижу, – натягивая пальто, говорила хозяйка.
– Сидела б дома, от греха подальше, – советовал муж. – А ну, как не сговорятся? Может, чего доброго, и до рук дойдет!
– Чай, не пятый год, – отмахнулась женщина. – Небось нагайками-то стегать не станут.
Она выглянула на улицу из-за спины супруга:
– Вон и Матрена соседская с дочкой побежали смотреть!.. Э-эй, бабы, вы куда?
– На митинг, там наши, деповские. Айда с нами! – отвечали ей на бегу товарки.
Вслед за женщинами и ребятней к площади стягивались дворники, извозчики, молочницы и всяческого рода праздные зеваки. Приказчики высыпали на улицу и, вытянув шеи, с интересом наблюдали за митингом.
– Коли разойдутся с миром – жди хорошей выручки, – замечали торговцы винных лавок.
Слабое осеннее солнце нехотя пробиралось сквозь низкие тучи. Понемногу влажная пелена утреннего тумана рассеялась, и стало как-то веселее. Среди колонн митингующих замелькали физиономии репортеров городских газет, по периметру площади выстроились конные милицейские патрули.
– Знать, кончать вскорости будут, – решили всезнающие женщины.
…На трибуне с заключительным словом выступал Луцкий. Окончание его речи утонуло в дружном пении «Интернационала».
Вечером в трактирах и чайных было не протолкнуться. Больше всего народу собралось в «Рябинушке». Обыватели донимали участников митинга расспросами и, не скупясь, угощали их крепкими напитками. Рабочие воодушевленно повествовали, кто и как из выступавших «ловко подвздел» власть, вновь и вновь поминали собственное бедственное положение, заодно ругая нэпманов и рвачей всех мастей. Ответ на любой вопрос неизменно заканчивался выведением некоей своей, мудрой «правды»:
– …Вот вы возьмите в толк, отчего пролетарий платит двойной налог? – вопрошал рябой дубильщик с кожевенной фабрики. – Удивляетесь, какой? А такой: первый налог платим – положенный по закону, из зарплаты; другой – жизнью своей беспросветной да работой в тяжелейших условиях. Любой труд должен радость приносить, а она не одной зарплатой измеряется! Вот у нас на фабрике: который год обещают цеха реконструировать – и все попусту. В дубильном-то за день гадостью надышишься, домой после смены еле топаешь, жизнь не мила. Какой уж тут отдых, когда в глазах темно. Спрашивается, на что идут налоги, те, которые платят нэпманы, крестьяне да и мы с вами? Они расплатились с казной – и на печку, лапти вверх. По мне, так пускай нэпманы плодятся, – может, и от них есть государству прок, не нашего ума дело. Только и пролетарию честь отдай; сделай, чтоб и его жизнь правильной была, безбедной, крепкой.
За соседним столом вещал худосочный ткач с редкой бороденкой:
– …В газетах каждый божий день сыплют: «Смычка! Смычка!» А чаще-то выходит, что пролетарии сами по себе, а крестьяне – сами. Вот и умываемся! Был я по лету в деревне, братьям помогал. Вроде бы и ничего люди живут, в спокойствии душевном. Теперь же меня пытаются на родных братьев натравить – крестьянин, дескать, во всех бедах и виноват. Неправда, товарищи! Нет крестьянству резону попусту бунтовать и за здорово живешь цены на хлеб подымать. Закон неправильный виноват! Менять его надо. И дальше – идти по справедливости: цены вкупе с зарплатой рабочих повышать. На том мы с губкомом и порешили. Оплата труда теперь вырастет на пятнадцать процентов. Обещал Луцкий и с крестьянством поладить, самолично объявил, что мужики уже пошли на попятную.
– Бунт – оно, конечно, дело страшное, – ввернул распаренный от водки ломовой извозчик.
– Наша-то забота – крестьянам солидарность показать, – продолжал ткач. – Начнись заварушка – враз выставят у окраин заградительные отряды из чекистов, ни один крестьянин на базар не пробьется, а жулики станут просить за фунт муки по цене пуда!
– И не говори! – хмуро закивали остальные.
– То-то и оно, – резюмировал ткач.