Решетилов имел схожее с «его высокоблагородием» мнение, поэтому и пригласил Зябловского.
Другой представитель губернского вольнодумства, Сидор Сидорович Фунцев, слыл известным заговорщиком, об удачливости которого в среде пугливой городской интеллигенции слагали легенды. Если до октября 1917-го Фунцев не отличался пристрастием к различного рода «идеям» и вместе с земством занимался обустройством Публичной библиотеки, то после пролетарской революции, по слухам, успел побывать во всех тайных союзах. Однако наверняка сказать что-либо никто не мог. Знали только о возглавляемом Сидором Сидоровичем «Кружке словесности», где за чаепитием велись откровенные дискуссии по злободневным вопросам.
Наиболее осторожные из горожан Фунцева остерегались, приводя в доводы его явную хитрость и непонятное происхождение. Этот безупречно одетый человек с живым, но несколько бульдожьим лицом появился в городе незадолго до империалистической войны. Он обращал на себя внимание женщин благородными манерами и остроумием, мужчин – страстью к французской борьбе и философии. Гастроли труппы борцов и атлетов сделали Фунцева кумиром просвещенной публики на весь осенний сезон 1912 года. Он единственный из зала откликнулся на призыв выйти на поединок с чемпионом Юга России в среднем весе. Сбросив свой неизменный котелок, тройку и сверкающие в любую погоду туфли, Сидор Сидорович явил зрителям мощный торс и мускулы тренированного спортсмена. Схватка была короткой. Фунцев весьма уверенно уложил на ковер чемпиона и сорвал бурные аплодисменты. Его пружинистая походка и закрученные вверх усики стали эталоном физической силы, хотя в ту пору Фунцеву уже шел сорок третий год. Некоторое время по приезде в город Сидор Сидорович бездельничал и, как судачили всезнающие кумушки, «пробавлялся на проценты от ценных бумаг». Затем он обратился к Земскому собранию с идеей создания губернской Публичной библиотеки и сумел добиться выделения средств. Стараниями Фунцева библиотека благополучно открылась за восемь дней до падения империи.
Решетилова с Фунцевым свел спорт. Александр Никанорович годами считался лучшим игроком в городки и велосипедистом, Сидор Сидорович – мэтром в борьбе и «тягании гирь». Доктору, правда, не нравились увлечение приятеля «чайными дискуссиями» и плохо скрываемый авантюризм, однако он, как и все спортсмены-любители, питал слабость к собратьям по здоровому образу жизни. Решетилов напрямую объяснил Фунцеву его задачу: мягко отделаться от докучливых московских заговорщиков.
– В контрреволюцию поиграем? – лукаво подмигнул Сидор Сидорович.
– Уважь, брат, – развел руками доктор. – Якушкин мне все ж давнишний приятель, однокашник. Неудобно!..
Битый час гости приглядывались друг к другу, нахваливали снедь и справлялись у дочери Решетилова о секретах ее кулинарии. Наталья поддерживала разговор и внимательно наблюдала за отцом – с начала ужина доктор предпочитал больше молчать и отдаваться поглощению пищи. Наконец Наталья подала десерт и, извинившись, побежала на спектакль.
Профессор Зябловский, жена которого лежала в больнице, вот уже месяц терпел деспотизм кухарки Антонины и удовлетворялся извечными щами с требухой и гречневой кашей. По этой причине старик не обращал внимания на разговоры и, лишь насытившись, спросил у Ковальца его мнение о перспективах военной авиации. Модест Романович Якушкин в душе выругался и удивился прозорливости Зябловского, потому как авиация являлась признанным увлечением Ковальца и его коньком в любом разговоре. Нестор Захарович «завелся» на добрых полчаса и остановился, лишь заметив скучные, напряженные лица собеседников. Исключением был Решетилов, который горячо заинтересовался вопросами бомбометания. Якушкин подал и тому, и другому знак прерваться и резюмировал «крылатую тему» весьма своеобразно:
– Да что попусту спорить, господа? Разве могут авиационные силы двигаться вперед при нынешних-то порядках? Где уж тут до авиации!
– Да-да, есть и более острые вопросы… – поглядывая на собеседников, неуверенно бросил Фунцев.
– Порочная власть! – крякнул профессор Зябловский, осушая бокал «каберне».
– Пра-авильно, Василь Филиппыч, – подхватил Якушкин.
– А что поделать? – энергично пожал плечами Фунцев. – Диктатура!
– Суть: деспотия, – багровея, выдавил Якушкин.
– Простите, милостивый государь, – погрозил ему вилкой Зябловский, – смею утверждать авторитетно: нынешний строй не есть деспотия. Сие – типичнейшая тирания.
Модест Романович растерянно похлопал глазами, снял очки и протер стекла клетчатым носовым платком.
– …В нашем случае роль тирана играет кучка руководителей партии, которые декларируют удовлетворение основных чаяний народа, – продолжал Зябловский.
– Так-так, – подобрался Фунцев, – и кто же, по-вашему, Писистрат?
– Он умер. В январе сего года, – отмахнулся Зябловский. – А соратники-писистратиды… – он описал руками полукруг, будто раздвигая траву, – продолжают править Россией.