Доктор неподвижно сидел в кресле. Происходило что-то странное. Гитлер ходил туда-сюда, выдавая тираду за тирадой, и от него волнами во все стороны шла энергия. И это была не просто энергия оратора, которую Доктор почувствовал на митинге, хотя и она тоже была не слабой. Это было что-то другое, более яростная, дикая сила. И она была и физической тоже. Воздух пришёл в движение, шторы вздулись, как паруса, украшения сдуло и разбило об стену.
– Я уничтожу эту планету, – кричал Гитлер не своим голосом. – Я разрушу все планеты в этой галактике.
Он схватил свой массивный стол и швырнул его в стену, разбив его на части.
– Я уничтожу вселенную!
Доктор ловко сделал сальто назад и спрятался за собственным перевёрнутым креслом. Он осторожно выглянул сбоку. Гитлер носился по комнате, снося всё на своём пути, и всё громче ревел угрозы космического масштаба. Позади него порыв энергии пронёсся по комнате, как ветер, подбрасывая в воздух картины, статуэтки, книги и документы.
Внезапно он словно только сейчас заметил Доктора. Он пошёл к нему, его глаза светились безумием.
– Я знала, что мы снова встретимся, Доктор! Только в этот раз у тебя нет твоей ТАРДИС, защищать тебя некому. В этот раз я тебя уничтожу!
Рука Гитлера метнулась вперёд, и удар психической энергии расколол в щепки кресло, за которым прятался Доктор. Доктор, однако, успел откатиться в сторону. Он вскочил на ноги и огляделся в поиске другого укрытия.
Укрытия не было.
Гитлер теперь казался выше, его окружало серебристое сияние. Он направился к Доктору, протянув вперёд похожие на клешни руки, словно намереваясь разорвать его на части. Доктор отступал.
Последний, отчаянный спурт к двери... если получится… ему это казалось маловероятным. Внезапно Гитлер издал ужасный вой, его тело изогнулось, он рухнул на пол и замер.
Психическая перегрузка, – подумал Доктор. Может быть, он умер?
За дверью, Мартин Борман слушал со всё нарастающим мучением. Та последовательность событий, которую он научился бояться, снова повторилась. Фюрер в гневе поднял голос, потом раздались нечеловеческие крики, ужасные звуки разрушения. Дикий вой и стук упавшего тела стали для него последней каплей. С ужасом думая о том, что он сейчас увидит, он вбежал в комнату с револьвером наперевес. Мужчина, называемый Доктором, стоял на коленях возле тела Фюрера.
Борман навёл револьвер:
– Отойдите от него!
– Дурак, уберите это! – резко ответил Доктор. – У Фюрера был приступ нервной истерики. Мозговой шторм.
В его голосе была такая уверенность, что Борман тут же спрятал револьвер в кобуру.
– Мне послать за доктором?
– Я и есть доктор, – Доктор осматривал бесчувственного Гитлера. – Раньше такое уже случалось?
– Да, несколько раз.
– Когда, в какое время это происходит?
– Всегда поздно ночью, когда он один и очень утомлён.
– Что происходит?
– Никто не знает. Мы слышим ужасные крики и находим его в таком состоянии.
– Комната всегда разрушена?
– Всегда. Разрушения такие, что вы даже не поверите.
– Раньше при этом с ним кто-нибудь был?
Мартин Борман осторожно поднял Гитлера на большой диван.
– Только один раз. Это было во время чехословацкого кризиса. Фюрер поздно ночью принимал кого-то из генералов.
– И что случилось?
– Тот, должно быть, разозлил Фюрера, и я услышал, что Фюрер кричит. Затем я услышал ужасный вопль. Когда я забежал в комнату, она была разрушена, генерал был мёртв, а Фюрер был в таком состоянии, как сейчас.
– Отчего умер тот мужчина?
– В диагнозе была указана остановка сердца.
– Какой был из себя погибший?
У Бормана отвисла челюсть.
– Старый, молодой, толстый, худой? – резко спросил Доктор.
– За шестьдесят, довольно толстый. Генерал, в штабе служил.
– Думаю, диагноз был верным, – пробормотал Доктор. – Увидеть то, что увидел я – большой шок.
Борман расстегнул воротник Гитлера.
– Что очень странно, эти приступы никогда не случаются в моём присутствии, а мы с ним часто работаем допоздна, как сегодня.
– Это не сложно объяснить. Вы, похоже, успокаиваете Фюрера. По моему мнению, он будет наиболее подвержен приступам в моменты сильного возбуждения или ярости, особенно если он к этому моменту уже устал. Я видел это сегодня собственными глазами. Мы обсуждали его планы, он разозлился – не на меня, а на англичан – и случилось вот это.