Он снял комнату в том же доме Мороховца, где жили Кончаловские, на углу Харитоньевского и Мошкова переулков, близ Чистых прудов, но фактически дневал и ночевал в их семье. Начался новый этап его жизни. Он окунулся с головой в новую жизнь, новую дружбу, всей душой припал к новым людям.
Опять можно сказать, что судьба не скупилась на то, чтобы приобщать Врубеля к «злобе дня». В большой, многодетной семье Кончаловских, в ее своеобразном укладе и во всем характере как бы скрестились черты, напоминавшие и о доме Симоновичей и, с другой стороны, доме на Садовой-Спасской и в Абрамцеве. И просветительские мечты, демократизм, народовольческие идеалы, одушевлявшие в первую очередь главу семьи Петра Петровича и его супругу, и дух артистической богемы, пришедший с младшим поколением.
Если Врубелю были теперь довольно безразличны народовольческие убеждения Кончаловского, то его непоколебимая вера в силы и возможности искусства не могла ему не импонировать, так же как культ классики, царивший в доме, определявший умственное воспитание детей. К этому можно добавить: весьма кстати пришлась бесприютному, бездомному Врубелю налаженная домовитость быта, хлебосольство этого дома, управляемого двумя женщинами — женой Петра Петровича Викторией Тимофеевной и экономкой Акулиной Максимовной.
Своеобразен был весь уклад жизни семьи Кончаловского, отношения между ее членами, очевидно одушевленные утопическими идеями романа Чернышевского «Что делать?» и какими-то древними представлениями о роде, о семье… Что-то древнее, стихийное, первозданное было и в бурном, неукротимо страстном темпераменте Кончаловского и даже в его облике, лишенном респектабельности, что Врубель выявит в исполненном им позже живописном портрете Кончаловского.
Кем был больше Петр Петрович? Мировым судьей? Народовольцем-революционером? Или просветителем — страстным пропагандистом и любителем литературы и музыки? Потребность свободы и просвещения в широком смысле этого слова двигала им во всех стремлениях. В лице Петра Петровича Кончаловского судьба сталкивала Врубеля с ярким представителем поколения отцов — народовольцем-семидесятником и вместе с тем романтиком. В молодости Кончаловский учился на естественном факультете Петербургского университета и одновременно изучал право. Тогда он и встретился с Викторией Тимофеевной — курсисткой Высших женских курсов. Женившись на ней, он занялся сельским хозяйством в имении жены на Украине и стал исполнять должность мирового судьи. И это последнее занятие стало, можно сказать, для него «роковым». Он так откровенно проявлял демократизм своих убеждений, что был взят под подозрение и после убийства народовольцами Александра II арестован. Его арест и ссылка в Холмогоры стали кульминационным моментом его биографии.
О драматических перипетиях жизни многодетной семьи, оставшейся без мужа и отца, об аресте Виктории Тимофеевны и свидании в тюрьме с нею детей, привезенных туда «Милининой» (как дети называли Акулину Максимовну), о Вере Фигнер, которую прятали у себя Кончаловские, — рассказы обо всем этом Врубель мог услышать в первые же дни знакомства с семьей. Он узнал также о недавно пережитом семьей горе — смерти старшей дочери Кончаловских Нины. Ее тень витала в доме, и было видно: боль от ее кончины еще не притупилась в сердцах родителей и боготворивших ее братьев и сестер. Драматический талант и красота, уход из благополучного дома родителей ради любви к сцене, к театру, ее грустные письма из Петербурга, где она училась на драматических курсах, — в них она называла себя «красной мухой с оторванными крыльями», — наконец, смерть от чахотки, к которой ее привела жизнь в холодном чужом Петербурге… Во всем этом было нечто и литературное. Судьба Нины походила на судьбы женщин-шестидесятниц, одушевленных высокими просветительскими идеалами и порывом к свободе, — героинь произведений русских писателей. И эта история, так же как весь характер этой своеобразной семьи, связывала Врубеля с его юностью, вызывала на полемику со своими современниками, погружала в атмосферу раздумий об идеалах, о смысле жизни, о назначении, о задачах и цели искусства.