Но не только все эти черты мироощущения роднили Врубеля с Лермонтовым. В своем творчестве поэт сумел сочетать трепетную любовь ко всему живому, к миру гармонирующих чудных деталей, вдохновляющему Врубелю в его искусстве, и в то же время никто так зримо не представлял космос-«пространство дивное эфира», «хоры стройные светил», как Лермонтов. Философические проблемы «вечности» в творчестве Лермонтова были пронизаны личным чувством, конкретной человеческой болью, связаны со страданиями человека на земле в определенных общественных условиях. Вся поэзия Лермонтова была насыщена мыслями о несовместимости человека высокого духа, подлинных чувств и лживости пустого света, о неизбежности конфликта личности и общества. В ней запечатлелись тоска поэта по связям с людьми и горькие сожаления по поводу их непрочности и обманчивости… И разве все эти чувства и переживания не были сокровенно важными и для Врубеля?
Врубель иллюстрирует для издания несколько произведений: стихотворения «Русалка», «Еврейская мелодия», «Журналист, читатель и писатель», роман «Герой нашего времени» и, наконец, поэму «Демон». Все эти создания художника несомненно представляют интерес. Некоторые из них очень удачны. Но, бесспорно, лучшее среди них — цикл иллюстраций к поэме «Демон».
Когда десять лет назад, в 1881 году, в журнале «Отечественные записки» утверждалось, что «Демон» представляет собой изящную, красивую, но, в сущности, довольно туманную аллегорию «байронического характера», автор этих строк, несомненно, выражал господствующий в те годы взгляд на Лермонтова. Теперь отношение к поэту и его юношеской и заветной на всю жизнь поэме менялось.
Интересна оценка поэмы Лермонтова «Демон» Андреевским, чья книга, посвященная Лермонтову, вышла в том же юбилейном 1891 году, когда и иллюстрированное издание сочинений поэта, затеянное Кончаловским. Андреевский писал:
«Этот скорбящий и могучий ангел представляет из себя тот удивительный образ… в котором мы поневоле чувствуем воплощение чего-то божественного в какие-то близкие нам человеческие черты. Он привлекателен своей фантастичностью, и в то же время в нем нет пустоты сказочной аллегории. Его фигура из траурной дымки почти осязаема…
— как определяет его сам Лермонтов.
— спешит добавить автор и ищет к нему нашего сочувствия». Для Демона Лермонтова, по мнению Андреевского, ангелы — «бесстрастны». В раю он выделялся как «познанья жадный…». «Наконец, — как пишет Андреевский, — Демон преисполнен громадной энергией, глубоким знанием человеческих слабостей, от него пышет самыми огненными чувствами. И все это приближает его к нам».
В связи с этими образными строками из статьи Андреевского нельзя не вспомнить, как Врубель еще в Киеве комментировал своего Демона отцу: «Дух не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всем том дух властный… величавый».
Близкое соприкосновение с образами поэмы Лермонтова помогло Врубелю приблизиться к его заветному образу потому, что они как бы вывели художника из «заколдованного круга» отвлеченных проблем к конкретным переживаниям и чувствам… В последнем варианте поэмы Лермонтов раскрывает образ Демона в его любви к земной девушке. Это чувство любви «очеловечивает» образ богоборца, делает его более близким и понятным. Лермонтов конкретизирует и место действия, связав разыгрывающиеся события космического размаха с Кавказом. В этой интерпретации Лермонтова притча о богоборце, покусившемся на тайны мироздания, превратилась в лирический миф о любви…
В цикле иллюстраций к поэме «Демон» Врубель раскрывает свое понимание произведения Лермонтова, но еще более он изобразительно стремится воссоздать вдохновлявший поэта миф о любви Демона и Тамары.
Мифологический образ возник уже в открывающей цикл иллюстрации, изображающей пляску Тамары. Свои собственные представления о колорите Востока; об его щедрой, своеобразной «музыке» воплощает Врубель в композиции. Этот лист словно соткан из мерцающей, переливающейся субстанции, из марева, в котором постепенно проступает площадка, где пляшет княжна, музыканты, затем — утесы гор и, наконец, главные герои — Тамара, ее партнер по танцу и замерший над ними, подобно мрачной тени, Демон. На этот раз Демон появился почти просто, почти естественно вслед за тем, как Врубель увидел прелестную Тамару с ее тополиным телом на площадке дворца, рядом с поднимающимися горными склонами, в окружении аккомпанирующих танцу нескольких музыкантов с закутанными в покрывала головами. Сначала вытянулись вверх от нижнего края листа грифы инструментов и легли, закачались, поплыли, как ладьи, на поднятых руках… И сразу увиделись в лад этой группе волнистые очертания горных хребтов на заднем плане и выросли пружинистые ноги партнера Тамары. И вместе с расцвеченно-монотонным мелодическим ритмом грузинского танца, который неотвязно сопровождал Врубеля в работе над этой композицией, стали возникать по всему листу праздничные изощренные узоры орнамента — в первую очередь широкий, щедро орнаментированный пояс на танцующем грузине, затем кайма на платье Тамары, еще более выявляющая стройность ее стана. Лицом, да и всем своим обликом Тамара была похожа на тех «демонических» женщин, которые привлекали Врубеля в юности. Быть может, в ней было нечто от его Анны Карениной, только без зловещей порывистости Анны, без ее «демонизма». Она здесь должна была быть и была олицетворением света и радости. И как антипод этого света и радости воплотился Демон, прислонившийся к скале или, точнее, выступивший из нее вслед за тем, как Тамара поплыла в своем танце. Врубель стремился изобразить его как часть горного царства, как плоть от плоти скал, угадывавшихся на заднем плане, как прилепившуюся к ним или порожденную ими сумрачную тучу. Но и лицо Демона с брезгливо скривленным ртом и пожирающим Тамару взглядом, и его облаченная в какой-то балахон фигура противоречат этому замыслу. Он — Демон — единственный здесь умозрительный «знак» среди дышащей, вибрирующей красками и «звучащей» музыкой сказочной реальности, в этой поистине живой волшебной среде.