Потери оказались немалыми. Но и русских в этой атаке полегло тоже порядочно и даже очень.
Пяллинен, оглушённый, но, слава Господу, не раненый, с ординарцем и офицером связи отправился в штаб полка. Он был удовлетворён. Батальон Салмио выдержал серьёзную и мощную атаку и устоял. Полковник поговорил по телефону с другими батальонами и со штабом полка. На другом фланге и в центре тоже были нажимы неприятеля, особенно в центре. И его люди также удержали оборону. Хотя и понесли серьёзные, даже тяжёлые потери. Может быть, до трети личного состава. Он был взволнован, расстроен. Но удовлетворён. Его полк с честью держал оборону.
В большом и светлом кабинете рейхсканцлера Германии в Берлине, рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп докладывал канцлеру о текущих переговорах с Советским Союзом по поводу продолжающихся разногласий о сферах влияния.
Несмотря на совершенно определённые пункты, указанные в секретном дополнительном протоколе к пакту «О ненападении», подписанному в Москве Молотовым и Риббентропом 23 августа 1939 года, разногласия всё-таки возникали, и их утрясали в рабочем порядке министры иностранных дел дружественных тогда держав СССР и Германии.
— Я подчёркиваю! Финляндия остаётся в сфере интересов России, и Германия не собирается держать там своих войск. Более того, Германия не имеет ничего общего с демонстративными шагами Финляндии в отношении России. Но использует своё влияние в противоположном направлении. Меня интересует проблема сотрудничества с Россией. А, заключив в ближайшее время мир с Финляндией, Россия, таким образом, осуществит свои стратегические интересы на Балтике, в этом направлении. У Финляндии, конечно, единственное месторождение никеля в Европе. Но русские тоже согласны поставлять нам никель. Но и Финляндия... Так что по всем нашим позициям мы уже с русскими определились. Финляндия принадлежит к русской сфере интересов. Именно потому мы и не примем их представителя, который прибыл, как мне доложили. Между Германией и Россией нет никаких разногласий. Вам всё ясно, господин министр?
— Всё ясно, мой фюрер!
...Было солнечное мартовское утро. Русская авиация бомбила Миккели. Горели дома, постройки, по городу метались испуганные овцы, козы...
Во время бомбёжки он стоял внутри кабинета, куда осколки залететь не могли. Окно было расположено так, что главнокомандующего защищала стена. Но при прямом попадании спасти его не смогло бы ничто.
Он не пошёл в бункер, несмотря на настоятельные требования адъютанта. Бункер в скале был рядом. И главнокомандующий не имел права оставаться во время бомбардировки в кабинете. Но иногда оставался. Наперекор всему. Капитан, несмотря на указание фельдмаршала, тоже не ушёл. Остался в приёмной.
Неприятельские самолёты улетели. Маннергейм стоял у окна и смотрел на дымящийся город. Дым стелился над крышами, а вдалеке за городом, среди леса, отчётливо были видны заснеженные скалы.
Глядя на них, он снова вспомнил мудрые слова своего отца: «...они только с виду невзрачные, наши скалы. Но трудно найти что-либо прочнее их. Никому их не сдвинуть и не пошевелить, кроме Господа. Такими должны быть мы, люди Севера. И в самых трудных поворотах судьбы оставаться твёрдыми и неколебимыми, как наши скалы. Древние шведские корни рода нашего из Голландии уходят в Скандинавию, а предки участвовали в походах викингов. И в Ливонской войне в XVI веке был генерал из нашего рода...»
Отец, граф Карл Роберт Маннергейм, вдумчивый и твёрдый человек, изысканный аристократ, развивал в младшем сыне лучшие качества с детства: склонность к анализу и твёрдость. А мать, Хедвиг Шарлотта Хелена, урождённая баронесса фон Юлин, дала сыну человеческое тепло, которое он хранил всю жизнь, отдавая его людям.
Он думал о том, что третий раунд переговоров завершится миром. Потому что Сталину тоже нужен мир. Но Сталину нужны и финские территории. Немалые и исконные финские земли. Которые можно было бы сохранить, если бы в октябре отдали только часть их. И тогда можно было избежать всех этих бомбёжек и потерь. Будь он тогда не просто председателем Совета обороны, а руководителем государства, не было бы этой войны.
Не Маннергейм принимал решение о начале войны, он заявлял, что «лучше бы согласиться» с жёсткими требованиями советского правительства. Но сам не мог принимать окончательное решение, потому что был только председателем Совета обороны. И умный, дальновидный Паасикиви, который не поддержал его 20 октября, несколько позже поддержал, но тогда не согласились другие члены правительства.