Так возникали гигантские стройки пятилеток. «Днепрогэс», громадные металлургические и военные заводы, Беломорско-Балтийский канал. Многое другое. Перед войной страна с песнями и призывными гимнами отправлялась на комсомольские стройки, стройки века.
Конечно, всё это было нужно для развития государства. Тот же Беломорско-Балтийский канал соединил два моря, сократив на многие сотни, тысячи миль пути кораблей. Но под этими бетонными, железными и деревянными громадами шлюзов легли сотни тысяч людей. Отцы, сыновья, деды. Жизни, судьбы, мечты... Их кости, безымянные и позабытые, давно размыла морская вода. О большинстве даже их родственники не знали. Где они сгинули, где исчезли с земли людей? И по всей великой Сибири и Северу в сталинских концлагерях сгинули миллионы юных и старых, простых и гениальных. Всяких.
Сталин держал в своей памяти огромное количество информации, фактов, документов. Он помнил всё, с чем когда-либо имел дело.
И в отношении политической позиции Маннергейма он не ошибся. Финляндия вышла из войны только через два года. Но вопрос об этом сам Маннергейм поднял в узком кругу руководителей государства уже через пять месяцев после этого разговора в Кремле.
...Он позвонил. В двери тотчас же появился его секретарь Поскрёбышев.
— Да, товарищ Сталин?
— Проводи товарищей.
У него возникли новые тревожные мысли. Он вышел в соседнюю комнату, где находилась узкая жёсткая кушетка. А на письменном столе с зелёным сукном стояла настольная лампа, тяжёлая, медная, также с зелёным, матового стекла, широким плоскоцилиндрическим плафоном. Там же в углу, на полу стоял небольшой деревянный ящичек для сапожной щётки и гуталина, сделанный им самим.
Иногда он на даче любил построгать. Правда, это было давно. И как-то велел захватить с кунцевской дачи в Волынском этот ящик с подставкой сверху под сапог. Чистил, порой, сапоги, ставя ногу на эту подставку. Всегда чистил сам. До блеска...
Вот и сейчас поставил сапог на ящик, взял щётку. Снова возвратился мыслями к «линии Маннергейма» и тридцать девятому. Многого стоило Красной армии взятие этой линии обороны, её прорыв. Серьёзные были потери. Он, конечно, хорошо помнил все цифры. Их вообще в широкой печати не публиковали. Везде объявляли, что потери в финской войне — «незначительные». По официальным каналам штабов сообщили, что погибло около 50 тысяч и ранено немногим более 150 тысяч советских бойцов и командиров. Но он-то хорошо знал, что потери были почти в пять раз больше.
И это его очень тревожило. Даже в воспоминаниях. Он не переживал об убитых людях, как таковых, люди его интересовали мало. Он страдал, именно страдал, как раненый зверь, об армейских потерях. Об ослаблении армии, о том, что не смог точно всё просчитать и предвидеть. Что, имея миллионную армию у границы соседнего маленького государства, бывшего прежде провинцией России, не смог выиграть войну.
Он публично всегда обвинял других. И казнил, не задумываясь. Наедине с самим собой всегда был честен и винил себя. И страдал. Но об этом никто не должен был знать. Таков закон диктатуры. Если не обвинить других в своих ошибках, можно потерять всё, чему отдана жизнь.
Как подавляющее большинство великих диктаторов, любил власть не за возможность наслаждаться ею, получать мирские удовольствия. Нет. А только за то, что она давала право вершить судьбы, создавать города, формировать и укреплять страну.
Лично у него не было ничего. Но у него была огромная страна, которую он считал своим детищем. Которую любил, потому что создавал многие годы. И ненавидел одновременно, потому что боялся. Боялся! Заговоров, предательства, неуправляемого буйства толпы. Потому и научился он за многие годы умело держать в узде любую людскую стихию. Не считаясь с жертвами. Жертв для него не существовало. Это были не жертвы. Это были издержки производства. Отходы, возникающие при укреплении и усилении государства. Наверное, только такие властители бывают большими полководцами. Создают мощные военные государства... Но людям в таком государстве живётся несладко. Всем вместе почётно и хорошо. А каждому в отдельности плохо и страшно...
Он внимательно осмотрел каждый сапог. Они сверкали чёрным загадочным блеском. Он ещё раз слегка коснулся носка «бархоткой». Потом другого. И вернулся в кабинет.
В задумчивости сел к столу. Зажёг настольную лампу, подобную той, что стояла в соседней комнате. И, не выключая верхнего света, достал из ящика последние документы, с которыми уже знакомился сегодня.