Зеленцов несколько растерянно встал.
Комиссар, сделав жест рукой:
— Присядем... — хотел сказать, по привычке, товарищи, но не сказал. Он понял, что командир эскадрона знает этого офицера давно.
— Что, Егор Ивановитш, служили вместе?
— Да, товарищ комиссар, точнее воевали вместе против немца. Били его в четырнадцатом. И Зеленцов крепко тогда воевал. Опытный командир эскадрона. Гвардейскими гусарами командовал.
— Это хорошё. А кем теперь он командовал?
Комиссар внимательно, пронизывающе посмотрел на офицера.
— Уже месяца два, как брожу без дела. Ищу пристанища. Занятия никакого нет...
— А прежьде? Два мэсяца назад?
— У Деникина воевал.
— Понятна...
Вересаев сидел, сковано и молча. Он знал обстановку и общие настроения в Красной армии. И хорошо понимал, что за такое признание почти в любом красном эскадроне, любого офицера расстреляли бы в течение пяти минут. Но не здесь. И не только из-за Вересаева.
В таких делах главное решение принимал не командир, а комиссар. Тем более, что это — комиссар полка. Уже больше года Егор воевал с Луцисом, в его подчинении. И узнал его хорошо. И сейчас очень надеялся на него.
— От партии и революции мы не скрываем ничего. Но командиры опытные, но и надёжные, — он снова пронзительно посмотрел на Зеленцова, — нам сегодня нужны. Очень нужны. И если вы, гражданин Зеленцов, согласны служить России, я поговорю с комиссаром дивизии, и мы этто обязательно рещим, — акцент его снова стал сильно заметным. — Завтра утром вы мне должны дать оконшательный ответ, и тогда мы с товарищем Вересаевым сможем за вас порючиться. — Он встал, пожал обоим руки и вышел.
Вересаев кивнул хозяйке, и на столе появилась бутылка самогона, солёные огурцы, сало, капуста.
Они пили восьмидесятиградусный первач, вспоминали четырнадцатый. Бои в Польше, Галиции, Венгрии... Молчали. Снова пили.
— А вы помните, Александр Сергеевич, наш контрудар на Галицийском фронте, когда наша бригада разгромила, и как разгромила, наступавшие было полки немцев. Говорили, что сам командующий генерал Гинденбург хотел отстранить начальника штаба своей 9-й армии германцев. Талантливо воевал наш командир барон Густав.
— Помню. Конечно... Как не помнить! Барон Густав, наш генерал Маннергейм... Выпьем за него.
— Его здоровье! Где-то он сейчас...
Выпили. Помолчали, закусывая.
— Я всё помню, ротмистр!
— Я не ротмистр! — зло огрызнулся Вересаев.
— Извините... Я не хотел...
— Ладно, Зеленцов, чего там...
Александр Сергеевич, конечно, подумал, что негоже называть красного командира белым ротмистром. И он вроде, как проявил бестактность и как человек воспитанный, извинился...
Но Вересаева обозлило совсем другое. Зеленцов не мог и не должен был знать, что ещё в Первой мировой, в конце её, Вересаев уже командовал полком и был не ротмистром, а полковником. Но он не мог уйти от армии и от России. Он должен был воевать на её стороне. И воевал как потомственный русский военный и дворянин. Пусть снова командиром эскадрона. И всю свою жизнь он будет воевать за Россию. И помнить школу своего генерала барона Густава. И классические схватки с прорывами. И удивительно внезапные броски в тыл. И всегдашнее упреждение противника. Благодаря мудрости и беспредельной личной отваге самого генерала Маннергейма.
Зеленцов, также прошедший тяжёлую войну, опытный и, как говорят, битый, тоже молчал о своём.
Ему было печально и горько. На душе лежал неслыханной тяжести камень. Как и у многих благородных офицеров того времени и той кровавой, братоубийственной Гражданской войны.
Но он понимал, что шальная пуля русского бунта, или как его теперь называли, революции, чудом миновала его.
Он снова хотел жить. И этим чудом, которое спасло его от смерти, — оказалась уже существующая теперь только в истории Отдельная гвардейская кавалерийская бригада генерала Маннергейма. Она, эта бригада, своей гордой памятью, памятью о чести русской армии, живущей в умах и сердцах воинов, таких как, например, Вересаев и Федотов, спасла князя Зеленцова, закрыла его от пули. Воинской честью и авторитетом ордена Святого Георгия, вручённого ему самим бароном Густавом.
И Зеленцов снова вдруг подумал: «Где-то он теперь?..»
14. ШАШКА ВЕРЕСАЕВА
1919. Май.
Всю ночь конники Вересаева таились в засаде. В неглубокой холмистой лощине, поросшей соснами, берёзами и елями эскадрон ожидал сигнала к атаке. Ночью отдыхали и готовились, а к рассвету ждали приказа, чтобы ударить во фланг противнику. Внезапно и стремительно. Как учил Вересаева барон Густав.