Она сама до сих пор не могла в это поверить... Никак не могла поверить.
Что же произошло? Она словно физически не смогла вытащить из сумочки руку с револьвером. Он, этот генерал, будто раздавил её своим взглядом. Под этим пристальным и мощным взором его пронзительных глаз она вдруг почувствовала себя мелкой, бессильной, ненужной и жалкой. И ей вдруг от этого стало страшно.
Нет, не страшно стрелять или отвечать за покушение. Нет! Страшно от своей внезапной ничтожности, мелкости и ненужности. В тот момент её охватило внезапное бессилие. Именно бессилие. Её воля, сильная воля боевика оказалась парализованной.
Она вдруг сейчас поняла, что всё произошло так: этот генерал буквально раздавил её силой своего взгляда. И ей вдруг стало противно всё, что было вокруг.
И эти два молчаливых и безынициативных финских коммуниста — Ёрма и Армас — придурки! Ждут, когда другие за них сделают дело! Сволочи.
Она раздражённо смяла очередную папиросу. Трясущейся рукой достала следующую и закурила снова. Зыкова всё ещё колотило. Она смотрела на него и злоба с новой силой вдруг начала закипать в ней.
Подонок! Это он, только он опозорил её революционную честь. А у него самого чести не было никогда. Никогда! Он трус и предатель. А она для дела, ради идеи вынуждена была целоваться с ним там, для прикрытия, для маскировки. Вынуждена была! А он, подонок, наслаждался ею, опозорив её потом.
Она вдруг заметила, что в кровь искусала губы. И вспомнила, что это было тогда, когда эта мразь, Зыков, сбежал, а она не могла вынуть револьвер. Губы в кровь... Дело провалено... Позор... Теперь о её революционном позоре все узнают. Подонок Зыков. И что, ему это так сойдёт с рук? Не сойдёт. Молча и спокойно она вынула из кармана пальто, в котором сидела, револьвер и, не спеша, спокойно выстрелила Евстафию в лоб. Прямо в середину.
И он, как будто даже и не заметил, как она направила на него револьвер. А пуля снесла ему сзади полголовы.
— Уберите этот мусор! — сказала Александра побелевшим от ужаса финским коммунистам. И вышла из дома. Ей надо было на поезд, который вскоре отходил на Петроград.
На другой день во время парада, в день Святой Пасхи покушение группы Бекмана тоже не состоялось. Они тоже не посмели выстрелить... Позже они попались финским властям. Их судили. Выдающегося человека сохранила судьба. Провидение было и на этот раз на его стороне.
...Растерянная Райя-Лиза осталась стоять на месте. Она ещё долго смотрела вслед генералу, успокаиваясь, потому что тёплая волна успокоения и добра вошла в её душу, после того как он погладил её по голове.
Она прожила потом долгую и хорошую жизнь и всегда до мелочей помнила эту удивительную встречу с генералом. Всю жизнь продолжала тайно любить его, не пытаясь найти с ним встреч. И никогда больше его не видела вблизи.
Но много лет спустя, седая и добрая бабушка Райя-Лиза рассказывала своим четверым любознательным внукам — двум мальчикам и двум девочкам, — как она, ещё юная девушка, здесь же, неподалёку в Тампере встретилась со знаменитым маршалом Финляндии Маннергеймом. Который был только генералом, но уже тогда знаменитым. И в конце рассказа всегда, смущаясь, как маленькая девочка, добавляла, что он погладил её по голове.
19. ВЕПРЬ
1920. Ноябрь.
Утро выдалось туманным и ветреным. Но дождя, вперемежку со снегом, как это нередко бывает в начале ноября, как будто не предвиделось. Такая погода как раз и располагает к проведению кабаньей охоты.
Опытный охотник, работавший многие годы лесником, уже не впервые помогал генералу в охоте. Вот и сегодня он один проводит загон, стараясь спугнуть зверя и выгнать его на стрелков.
Их было двое. Сам барон и его давний друг, советник, адъютант, единомышленник. Тоже единственный, в своём роде, уникальный, как и барон, человек, — знаменитый финский художник профессор Аксели Галлен-Каллела.
Барон стоял, держа карабин наизготовку, слегка прислонившись к старой сосне. От неё пахло солнцем, терпким смоляным духом и ещё чем-то... Обо всём этом генерал скучал всегда, находясь за пределами Суоми. Вокруг росли сосенки поменьше, совсем молодые, чередуясь с тонкими берёзками и осинами. Он не собирался за этой единственной толстой сосной прятаться, защищаясь от кабана, он был уверен в своём выстреле, если зверь выйдет под этот выстрел. Просто это бронзовое и пахучее дерево привлекло его, и ему приятно было встать здесь.