Маннергейм и прежде присутствовал и хорошо помнит своё участие в процессе коронации другого монарха. Намного более могущественного тогда, чем английский король.
Прохаживаясь сегодня вдоль парапета набережной мутной, подмороженной по краям Темзы, он отчётливо, зримо, вспомнил ту, торжественную давнюю процессию.
Он, тогда юный корнет кавалергардского полка, шёл впереди слева, возглавляя торжественное шествие. Справа от него шагал такой же высокий кавалергард, штаб-ротмистр фон Кнорринг. На металлических касках у них красовались бронзовые орлы, раскрывающие крылья — парадный головной убор кавалергарда и гвардейца.
...Играл сводный духовой военный оркестр. Сотни труб, сверкающих на солнце, до небес воспевали хвалу великой Российской империи, её силе и величию. Славили нового российского императора, умного и благородного.
Это был 1896 год. Такой теперь далёкий. Барон хорошо помнил вдумчивое и спокойное лицо Его величества Николая II и в другой с ним встрече — осенью девятьсот восьмого. Но и тогда какая-то роковая печать уже была на этом лице. Едва заметная, но барон это увидел, почувствовал.
Когда потом, в восемнадцатом, в июле, ему сообщили, что государя-императора... расстреляли, он даже осмыслить не мог это сообщение. Расстреляли... Российскую империю. И он тогда окончательно утвердился, что власть большевиков — бандитская. И правят они страной по законам бешеных псов. То есть, без законов. Закон — их сумасшедшая воля.
Он очень переживал тогда. Это был государь, которому он присягал на верность. Своей честью офицера, дворянина, барона. А честь для него всегда была превыше всего.
Столько лет прошло, а лицо императора, с аккуратно подстриженной бородкой и глубокими умными глазами, стояло перед ним, как прежде.
...Мокрая брусчатка Лондона, казалось, стала ещё более мокрой. Снег падал всё гуще и снова таял, едва касаясь камня мостовой.
И вдруг он увидел фигуру, вид которой пронзил его сознание, как молния. Стройная женщина, в широкой шляпе и узком приталенном пальто, шла вдоль Темзы под руку с джентльменом в чёрном цилиндре, в длинном пальто и с тростью.
Барон тотчас узнал её.
Они шли навстречу и сразу же остановились. Она смотрела на Маннергейма широко раскрытыми глазами.
— Барон Густав?!
Изумление и радость переполняли её. Сдерживая чувства, она обернулась к спутнику:
— Сэр Эдди! Это барон Густав. Много лет назад, в Петербурге он спас мне жизнь! Я хотела бы вас представить друг другу, господа!
Они говорили по-английски. Он смотрел на Наталью Гончарову и удивлялся неожиданностям фортуны, которая подкинула такой внезапный сюрприз. А она сразу поняла, что он знает и английский.
— Это лорд Эдди Уилсон! Сенатор. Эдди друг моего мужа, барона фон Гардинга. А это, как я уже говорила, барон Густав!
— Да, уважаемая баронесса, именно так. Маннергейм! — представился он, повернувшись, к лорду.
— Я рад, господин фельдмаршал. Я о вас наслышан. Вы — человек известный в политике. Сожалею, что до сих пор не имел чести быть лично знаком с вами.
— Я тоже об этом сожалею, сэр Эдди! И благодарен баронессе, что это упущение устранено.
— Тогда, в далёком семнадцатом, в Петрограде, когда вы спасли меня, барон Густав, я уже тогда подумала, что вы генерал. И мне приятно, что за время, что мы не встречались, вы стали... и фельдмаршалом, и таким знаменитым. Я очень рада всему этому и этой случайной встрече. Хотя ничего случайного не бывает. Я знаю, что всё в этом мире закономерно, предопределено свыше.
Они медленно шли по мокрой и заснеженной британской столице, и хлопья снега, ослепительно белые даже в полумраке, летели им навстречу.
— Как вам, господин фельдмаршал, сегодняшний Лондон? Вы ведь были на прощании с ушедшим от нас прежним королём?
— Да, господин лорд Уилсон. Я прибыл, чтобы засвидетельствовать почтение моей страны английской короне и проводить в последний путь усопшего короля Георга V. Сегодняшний Лондон печален, сэр Эдди. Даже небо над Лондоном плачет.
— Это так, господин барон. Но наше небо плачет весьма часто. И по поводу, и без повода. У вас в Финляндии климат, наверно, посуше. Хотя вы тоже — среди моря.