Внезапно совсем близко, метрах всего в двадцати пяти от траншеи, возникли русские в маскхалатах. То ли из-за сугробов выползли и бросились в атаку, чтобы поднять залёгшие позади свои роты. То ли решили прорвать оборону неожиданным и близким броском.
Матти срезал троих или четверых очередью, но к траншее полетели гранаты. Русские гранаты очень опасные. Без ручек, круглые, ребристые и секут насмерть метров на сто, не меньше, на ровном месте. Посильнее финских, что с деревянными ручками.
Увидев гранаты, Матти схватил за плечи Невонена и бухнулся с ним в траншею. Понял, что гранаты упадут возле бруствера снаружи. Так и получилось. Три взрыва подряд громыхнули за бруствером, резко ударив по ушам.
Матти и Невонен после взрывов тотчас вскочили и оказались в упор с противником. Невонен растерялся и замешкался, потерял драгоценные мгновения. Но опытный Матти спас положение. Сказались многолетние навыки опытного фронтовика. Мгновенно срезал всех нападавших — а их было четверо — одной очередью.
Справа и слева били финские пулемёты, били и русские, — те же максимы наступавшие несли на руках.
Но атака явно захлебнулась, и русские отошли на свои позиции.
Матти поднял раненого второго номера, велел Невонену оттащить его к санитарам. А то пока они сами придут, можно трижды умереть.
Пулемёт с треногой перевернуло, кожух максима был пробит осколками гранаты, вода из него вытекала на снег. И он, снег этот, таял и дымился от горячей воды пулемёта, разогретой до кипения огнём боя.
...Когда он вошёл наконец в штаб, была уже глубокая ночь. До этого надо было много сделать. У ротного фельдфебеля хлопот хватает, особенно после боя, когда известно, что завтра с рассветом бой возобновится. Проверить ротную траншею, блиндажи. Всех ли раненых отправили в санитарную часть. Собрать оружие, подсчитать потери личного состава и вооружения. Всё проверить, поручить, исполнить, собрать, выдать и так далее, и так без конца. И докладывать командиру роты.
В штабе батальона, лесном, видимо, прежде охотничьем, домике, сидели несколько офицеров. Штаб был хорошо замаскирован и почти по крышу в сугробах.
— А вот и наш старый Матти из Марья-Коски! Заходи, старый солдат, мой старый товарищ!
— Здравия желаю, господин полковник! А я уж забеспокоился, такая бомбёжка...
— Нет, Матти! Меня никакой бомбой не возьмёшь! — засмеялся Пяллинен.
— Слава Господу, если так! Упаси Боже от беды!
— Садись, Матти, выпей!
— Спасибо.
Матти присел. Ему налили полкружки коньяку. Среди офицеров он был один из нижних чинов. И командир батальона майор Рейно Салмио, и полковник Пекка Пяллинен были его давними окопными товарищами, об этом знали все.
Ну, и он сам был, пожалуй, лучшим из младших командиров батальона. Как говорят, опыт не пропьёшь! Однако пропить, конечно, можно всё. И это на фронте знали. Хотя и пили крепко, но перед особо трудным боем или тяжёлым маршем старались не пить даже ни глотка.
Матти залпом проглотил полкружки ароматного непривычного, но крепкого напитка. От коньяка пахло праздником.
— Нравится, Матти? — полковник улыбался.
— Хорошо! — Матти крякнул. — Жидкий, но сытный!
Все засмеялись.
— Это подарок нашего фельдмаршала, — Салмио показал на коробку с бутылками коньяка, — к празднику по всем батальонам развезли. И ещё сигареты, баранки, шоколад.
— И где им удалось добыть это в такое время!
— При желании всё можно добыть. И в любое время.
Офицеры снова засмеялись. И Матти тоже. После тяжёлого боя словно наступило облегчение. Наверно, если бы после тяжких и кровавых атак фронтовики не пили бы водку или... как в этом редком случае, коньяк... наверно, очень многие после боя, и уж наверняка после войны, сходили бы с ума. Только неизвестно, что лучше: быть убитым или тронуться умом...
В штабе было натоплено, и Матти только отогрелся. Мороз стоял около сорока градусов, но во время боя это как-то не замечалось. Все носились, разгорячённые боем, стреляли, укрывались от осколков и пуль. Потом становилось ясно, что кто-то к вечеру отморозил кое-что...
Седой фельдфебель Хейкка молча жевал хлеб с тушёнкой. Согревшись, он как-то сразу утих и немного размяк. Офицеры шумели и смеялись. А он молчал и думал об этой проклятой войне.