Спешенные кавалеристы забегали вдоль эшелона. Откатывали двери, выкидывали из теплушек снег и всякий хлам.
Пока прибирались, пока заводили в вагоны коней и грузили фураж, у кашевара поспел в полевой кухне обед. Щурясь от пара, он сосредоточенно вымешивал в котле просяную кашу и лениво отругивался через плечо от наседавшего из-за спины Сергея Гаврилова:
— Отвяжись! Сказано — не дам… Тебе бы, жеребцу, не просяной каши, а березовой.
— Кинь хоть на понюшку, — ныл Гаврилов, выставив котелок.
— Кукиш понюхай! И хватило у тебя совести первым к артельной каше лезть?
— По должности положено первым…
Кашевар повернулся на голос и выкатил глаза: перед ним стоял командир эскадрона, а Гаврилова и след простыл.
— Извиняй, брат, товарищ эскадронный, — вытянулся у котла кашевар. — Это я ординарцу твоему Сережке Гаврилову. Только что был тут с котелком.
— Ладно, старина! — усмехнулся Ребров. — Каша-то упрела?
— В самый аккурат! — прижмурил глаз дядя Андрей и достал из-за голенища алюминиевую ложку. — Вот, сыми-ка пробу.
Командир присел на патронный ящик, одобрительно оглядел чисто прибранный вагон и, приняв от дяди Андрея котелок, отведал каши.
— Хороша-а! — похвалил он, шумно выдохнув облако пара. — Райская пища! С такой пищи наши бойцы огрузнеют — как их кони понесут?
— Не огрузнеют! — уловил шутку повар. — Продовольствие, считай, на исходе. Это уж сегодня ради такого дня решил заварить покруче. Чтобы, значит, не на голодное брюхо людям с родиной проститься. А там опять пойдет похлебка — и начнут меня бойцы из души в душу костить.
Степан Викторович оторвал косую ленточку газетной бумаги, свернул «козью ножку» и, прикурив от зажигалки, глубоко затянулся.
— Насчет каши это ты мудро рассудил, старина. Настроение в такую минуту вещь немалая. Признайся, а у тебя, Петрович, не сосет под ложечкой? Ведь как-никак впереди чужбина…
— Сосет! Только не через это. Меня, товарищ эскадронный, совесть гложет, как вспомню, что потеряли своего приемыша. Ведь он мне, считай, заместо сына был. Пока тут мотались, я все надеялся, что отыщется. Но теперь уж… Прощай, Сева, не поминай лихом, сынок!
— И мне вместо сына! — вздохнул Ребров.
Эшелон тронулся ночью. Качнуло на стрелке, на другой. Кони беспокойно переступили коваными копытами и, подняв от сена морды, насторожили уши. Тотчас послышались голоса дневальных:
— Стоять-стоять!
— Не коси глазом!..
Опоздавшие всегда найдутся. Придерживая шашки, чертыхаясь, бежали они рядом с вагонами, хватались за протянутые руки и въезжали в теплушки на животе под смех товарищей.
Откуда ни возьмись, из-за угла вывернулся Крупеня с обгорелым бревном на плече.
— Трофим! Вот каналья! — закричали из подходившей теплушки. — Валяй к нам со своей гаубицей, а то останешься.
Но хозяйственный Крупеня только отмахнулся. Много, мол, вас теперь найдется на готовенькое. Не для того он добывал из-под снега это бревно, чтобы сжечь его в чужом взводе.
Трофим выждал. И как только подошла теплушка первого взвода, закинул в нее свой трофей, а за ним ввалился и сам.
— Путь не близкий, — как бы извиняясь за опоздание, сказал Крупеня. — Нехай будуть дровы.
Мелькнул мутный фонарь на выходной стрелке, мигнул зеленый глазок семафора, и степной разъезд побежал назад, теряясь в снегу.
Кони скоро привыкли к шаткому полу и опять потянулись к сену.
А люди за войну привыкли ко всему. И если уж говорить откровенно, то здесь, б вагонах, по сравнению с фронтом, сущая благодать: от ветра затишно, от клинка и пули, и можно в охотку отоспаться.
По рукам пошли кисеты, в теплушках волнами заходил самосадный дым.
— Чего заскучал, Трофим? — подсел к Крупене Клешнев, крутя ус. — Ты, брат, что-то сник.
— Видчипись! — отмахнулся Крупеня. — Дай трошки подумать.
Бойцы повеселели, настроились на шутейный лад. Трофим всегда думает медленно, и ему «помогают» всем миром. Посыпались подковырки.
— Должно, подсчитывает, сколько надо подков, если сменить кобылу на вола. Всего восемь, Трофим! По числу копытьев. Прямой расчет менять…
— Да нет же, не про кобылу. Человек обещал попарить атамана Семенова, а где веники? Зима.
Обычно Трофим не обижался на шутки. Смеялся вместе со всеми. А тут не смеется.
— Балабоны! — с укоризной глянул он на товарищей. — Того не ведаете, шо задолжав я доброму чоловику.
— Кому?
— Та Севке ж Снеткову. Полный курс наук превзошел при том наставнике. Бачите? — Сдернул с головы шлем, показал надпись на заношенной подкладке: «Крупеня».