Вскочил Севка, отпрянул в дальний угол нар. А Порфирий шагнул навстречу хозяину, маленький, колючий, загрохотал басом:
— Егор, остановись!
— Замри, гнида! Перешибу! — замахнулся Егор Лукич. — Кому было сказано — кобылу не гнать?
— Так ведь на пожар, — промямлил Севка, глядя себе в ноги.
— Врешь, шельма! Люди видели, как свое добро спасал. Через то и ожеребила мертвого.
— Добро-о! — взвился Порфирий. — Так он за добром в огонь шел?
— А за чем же? — опешил Егор Лукич.
— Не догадываешься? Заслонило тебе? Возьми в толк, что не для всех Порфишка — сморчок и пустоцвет. Для Савостьяна он — живая душа. Человек — вот кто!
— А хоть бы и так. Мне от того какая корысть? — сощурился хозяин.
Не скрывая презрения, Порфирий покачал головой, глянул на Егора Лукича, как на безнадежного.
— Ну что тут поделаешь, если жадность тебе глаза застит? Мельницу, считай, как в карты выиграл. От нее могли одни головешки остаться, а она стоит целехонька. Чуть подлатаем — и зашумит. Не обеднеешь ты через жеребенка.
— Выходит, мне Савостьяну еще и спасибо говорить? — удивился Егор Лукич.
— Зачем спасибо? Отработает. Он работы не чурается.
— Сколько ж ему работать? Соображаешь? Жеребенок — уж бог с ним. Да кобыла после этого случая, должно, не сможет стать маткой.
— Сколько надо, столько и отработаю! — сказал Севка. — Думаете, мне Кушевку не жалко?
Вот тебе и петров день! Одним ударом молнии перечеркнуло назначенный срок, разметало Севкины мечты. Москва и раньше была не близко, а тут стала так далеко, что неизвестно, как и добраться.
Пожар не причинил мельнице большого вреда. Стоило поправить обгоревшую крышу, застеклить окна, навесить на втором этаже новую дверь — и можно было молоть. Но Егор Лукич затеял ремонт с размахом. Он расщедрился, нанял людей. И уже через пару дней в Гусаки въехал длинный обоз с лесом. Хмурые возчики помахивали кнутами, покрикивали на лошаденок.
— Продешевили, хозяин! — пожаловался Ефим Чалых, натягивая вожжи. — Дерева ты выбрал чисто железные: топор не берет, пила садится. Гляди, как кони гнутся от тяжести. Разве ж это лес? Нет, Лукич, ты уж не поскупись, накинь маленечко. Нам не веришь, спроси брата Макара. Он ведь приглядывал за валкой, небось знает, сколько мы сил поклали.
— Не поскуплюсь! — пообещал довольный Егор Лукич. — Только больно ты скор, Ефим. Надо сперва лес на место представить, свалить, а там уж и рядиться.
Ефим резанул кнутом мерина, оглянулся:
— Это мы враз, за этим не станет.
Мельница теперь молчала. Высохло под солнцем и недвижно застыло огромное колесо, не толпились, не галдели у весов завозчики. Лишь звонко стучали плотницкие топоры, глухо шумели, купаясь в смоле, пилы.
Нашлось и для Севки дело — ошкуривать лес. Работа не тяжелая. Рассечет топором кору во всю длину бревна, возьмет клин и ну подковыривать в стороны от надруба. Иногда удается снять кору целиком. И тогда старый плотник дедушка Илья пошутит:
— Подзорную трубу сготовил! Не иначе, быть тебе, паря, звездочетом…
Севкины руки покрылись смолой, стали черные. Липнут к топорищу, к штанам, липнут к телу, когда надо пришибить впившегося в потную шею комара. Нещадно печет солнце, хочется пить.
Дедушка Илья жалеет Севку. То он пошлет его в завозчицкую за разводкой для пилы, то велит вычернить головней плотницкий шнур. Это чтобы Севке разогнуться, чтоб его поясница маленько отдохнула. А то возьмет да и скажет:
— Сходил бы ты товарища своего проведал, Порфирия. Что-то не слыхать его молотка.
Спустится Севка по лестнице в нижний этаж, в холодок, поглядит, как Порфирий кует камень. Вроде и не сильно бьет, а с каждым ударом вылетают из-под молотка синие огоньки да по лицу сечет невидимая каменная крошка.
— Что, милок, притомился? — спросит мельник басом. — Ну, посиди, поостынь. Только жмурься, а то еще крошка ненароком по глазам жиганет.
О пожаре они помалкивают. Зачем говорить, если и так все ясно. Не ковать бы Порфирию мельничный камень, кабы не Севка! И не останови тогда Порфирий озверевшего хозяина, пожалуй, Севке тоже не сидеть бы сейчас в тенечке.
Быстро поладил Севка с плотниками и с пильщиками, которые установили высокие козлы и с утра до вечера пилят лес на доски. А вот к хозяину он после той ночи переменился. Раньше Севка побаивался его, даже уважал иногда. А теперь ни страха, ни уважения. Если случалось разговаривать, Севка не смотрел на Егора Лукича, а все мимо. И вообще старался не попадаться на глаза. Особенно после новой беды, которая нагрянула нежданно-негаданно.
Дедушка Илья, как обычно, прихватил железной скобой свежее, неотесанное бревно, чтобы не крутилось, и кликнул Севку: