Однако многозначительное молчание советника порождало только новые слухи. Фарелл, собиравшийся было уезжать, решил остаться и попробовать уговорить «эту дикую розу» послужить ему натурщицей. Увязался за советником на галерею полюбоваться закатом. Долго стоял, выпрашивая разрешение. Как будто Джаред мог его дать!
Советник опять пожалел, что Майлгуир не объявил о свадьбе прилюдно. Небесные, преданные своему искусству душой и телом, по мнению Джареда обязательно влюблялись в тех, с кого рисовали и лепили. Конечно, ши любят однажды. Однако советнику все больше казалось, что у детей Неба и правда страсть лишь одна. И ей были не женщины и не мужчины, а чистое, незамутненное искусство. Так называемое «истинное».
Вряд ли подобную тонкость оценил бы их пламенный король, но втолковывать подобное принцу Неба Джаред не стал. Бороться с чужими заблуждениями — верх собственной глупости, ибо это пустая трата времени и сил. Кто не хочет понять, не поймет. Кто хочет, тому зачастую пояснения излишни. Существует ещё более плохой вариант, когда собеседник вкладывает в твои точные объяснения свои собственные выводы, по большей части ошибочные. Причем этот вариант преобладает. Как бы ты ни старался, чужой ум обернет твои же мысли против тебя. Так зачем спорить?
Пользы дому Волка от этого никакого, а времени не хватает даже бессмертным.
— Это все твоя гордыня, господин советник Благого двора.
Тут Джаред понял, что льдистый туман уже спустился с гор, окутав реку и равнину, а он стоит, опершись о холодную зубчатую стену Черного замка, и вновь смотрит в ту сторону, куда уехал король. И что либо вновь заработал мыслеслов, либо он начал говорить вслух. Мысли советника редко предназначались для посторонних ушей, такое с ним случалось только тогда, когда он был совершенно уверен в своей безопасности.
И только один ши эту уверенность в него вливал.
— Что хотел Фарелл? — беззаботно спросил Алан, не дождавшись ответа.
— Наш небесный красавец жаждет нарисовать вполне определенную волчицу.
Джаред обернулся, окинул взглядом Алана и понял, что тот выглядит неожиданно взволнованно. Вряд ли это волнение было заметно кому-то, кроме Джареда, но оно несомненно присутствовало. Вернее, Алан был спокоен, а теперь взволновался.
Уверенность от начальника замковой стражи всегда расходилась будто сама собой, и Джаред сам не заметил, как начал успокаиваться, отстраняться мыслями от уехавшего Майлгуира. Был у него повод волноваться о Доме и поближе.
— Алан, скажи на милость, чем тебя тревожит, признаю, несколько затянувшийся визит Фарелла? Прочие небесные, насколько я успел заметить, тебя не интересуют вовсе.
— Небесные, как и прочие Дома, меня интересуют лишь с точки зрения вреда или пользы для дома Волка. Не мое это дело, уважаемый советник, но… какую именно волчицу жаждет изобразить этот тридесятый наследный принц?
— Это действительно не твое дело и даже не мое, а Майлгуира. Боюсь только, эта работа Фарелла станет для него последней.
Алан должен был насторожиться, так как все, относящееся к королю, имело первостепенное значение, но он неожиданно расслабился.
— Так что тебя беспокоит? — решил Джаред спросить напрямую.
— Мэй приезжает, возвращается ненадолго, впервые. Да ты знаешь, — Алан теперь выглядел ещё более непривычно: взволнованно-счастливым. — Я не видел его так давно!
— И? Боишься, что кто-то из небесных утянет его в свои голубые тучки? — пошутил Джаред, но Алан вздрогнул. — Что, правда боишься? С чего бы?
Алан молчал, собирался с мыслями или думал, стоит ли говорить о личном.
— Я боюсь иного. Не хочу, чтобы он оказался в центре ссоры, которая неизбежно случится, если Фарелл начнет вспоминать всех своих друзей юности, с которых он рисовал истинные полотна. В особенности подруг.
Советник постарался упорядочить этот ворох сведений, которые на него вывалил взбудораженный одновременно чем-то плохим и хорошим Алан.
— То есть ты хочешь сказать, если я тебя правильно понял: Фарелл писал картину, каким-то волчьим боком связанную с твоей нынешней семьей?
Одного укоризненного взгляда Алана хватило, чтобы Джаред устыдился: как можно было оговориться так глупо? Пусть близко к действительному положению вещей, но не в шатком положении Алана.
— Это я погорячился. Не со зла, случайно обмолвился.
Джаред заглянул в глубокие, темно-серые, почти черные глаза, поблескивающие в густых фиолетовых сумерках, и невольно подумал, что такая радужка, по слухам, была только у Джаретта Великолепного. Возможно, еще у кого-то из перворожденных, из которых, кроме Вогана, вроде бы никого и не осталось. Или осталось?..