– Да неужели? Ха-ха-ха! Великий Рангар-благодетель прощает своего неверного ученика! Как трогательно и благородно! Да срал я на тебя и все твои предложения! Потому что ненавижу тебя! Твое высокомерие и покровительственные нотки в разговорах со мной!
– Ты не можешь так меня ненавидеть! – Рангар даже отступил на шаг.
– Не забывай о возможностях Фосса, – негромко сказал Зоров. – Одно-два психоволновых воздействия…
– Да, наверное. – Рангар кивнул и как-то сник. Со спины его можно было принять за глубокого старика.
И тут Лада медленно опустилась на колени и протянула к Балеару дрожащие руки. По прекрасному измученному лицу градом катились слезы.
– Умоляю тебя, Балеар, как только может умолять мать, – верни мне сына! Не губи ребенка! Он то ни в чем не виноват!
– Он виноват хотя бы потому, что произошел от семени этого… благодетеля.
– Хорошо, Балеар, скажи мне… – голос Рангара осекся, – существует твоя цена освобождения сына? Может, тебе нужна моя жизнь? Я готов.
– Вот даже как! – злобная, хищная ухмылка на миг исказила черты Балеара; – Пожалуй, это было бы забавно – прирезать тебя, как грязного хрюла… А уж потом объявить, что не могу спасти щенка. Но нет, это было бы слишком хорошо для тебя. А так смерть его будет терзать тебя до конца жизни! А щенка я действительно спасти не могу – вы же видели, как я бросил туда ключ, и он сгорел.
– Ты умрешь страшной смертью… – выдохнул Рангар.
– Вот теперь ты заговорил своим истинным языком, – процедил Балеар. – Нет, демон тебя раздери, я умру той смертью, которую выбрал сам, – в Священном Огне Заори! А кто хочет составить мне компанию – милости прошу!
И с этими словами, вновь дико расхохотавшись, он шагнул прямо на стену золотисто-алого огня… вспыхнул огромной свечкой… и опал золотым пеплом. Но и Рангар, и Зоров, и Лада успели заметить, что, пока он горел, в сплошной огненной стене будто бы затемнился проход, полностью повторяющий очертания его фигуры. И сейчас Зоров усиленно размышлял, какой эксперимент мог бы дать ответ, была ли это оптическая иллюзия или проход существовал в реальности. Он поделился своими мыслями с Рангаром, и в глазах того затеплилась надежда. А глаза Лады так и вспыхнули:
– Да был, был проход! Я же видела!
– Видеть – это одно дело, а знать – совсем другое, Ладушка, – произнес Зоров озабоченно. – Глаза человека, увы, не слишком надежный инструмент. Надо все тщательно обдумать и подготовиться.
– Вот и думайте. – Лада занавесила глаза ресницами. – А мне дайте листок бумаги и карандаш, я пока напишу Олвару записку. Огненная стена хоть и почти прозрачна, но звуков не пропускает. А мальчика надо успокоить и предупредить, чтоб стоял в центре и ни в коем случае не касался огня.
Зоров достал из нагрудного кармана пачку листов, карандаш и протянул листок с карандашом Ладе (канцелярскими принадлежностями он предусмотрительно запасся на богатых складах Оранжевого мира). Остальные листы сунул назад и принялся обсуждать с Рангаром возможные варианты эксперимента.
Лада выбрала гладкий участок скалы, положила туда листок и набросала несколько строк. Затем приблизилась к огненной стене и, ободряюще улыбнувшись сыну, показала ему записку.
Не то, явно не то написала Лада, о чем сказала мужу и его брату, потому что в широко раскрытых глазах Олвара появились ужас и мольба, и он отрицательно покачал головой. Но мать лишь властно сдвинула брови, что делала чрезвычайно редко, и указала на последнюю фразу записки. В глазах мальчика заплескались слезы, но он – через силу – кивнул утвердительно.
И тогда Лада начала беззвучно, одними губами, считать, показывая при этом Олвару пальцы: один, два…
И на счет “три” шагнула прямо в золотисто-алую кипень. И вспыхнула, как совсем недавно предатель Балеар Коннефлет, но на этот раз темная фигурка Олвара метнулась в будто черным грифелем нарисованный контур ее фигуры… и громко рыдая, с опаленными вихрами, и тлеющей на рукавах и штанах одеждой, забился в объятиях мгновенно очутившегося рядом отца.
Шок.
Скручивающий в тугой узел все внутренности, все мысли, все чувства.
И ледяным дыханием пустых межзвездных пространств замораживающий этот страшный конгломерат.
Он обнимал сына – а перед глазами застыл черный силуэт на золотом и алом фоне, и огненный вихрь в последний раз взметнувшихся волос, всегда пахнувших свежестью, радостью… Любовью.
Он обнимал сына – и не чувствовал ничего, словно перед ним была холодная каменная статуя.
Но сквозь ледяную пелену в сознании настойчиво пробивался чей-то тоненький голосок… папа, папа, ну хоть ты теперь… ну не надо, папа… папа, милый, ну что же ты!.. – и медленно, медленно, но неотвратимо оттаивал смерзшийся ком, в который превратилось все его нутро… и вот он растаял вовсе, но ожидаемого облегчения не наступило, ибо стужу сменил огонь… всепожирающий нутряной огонь отчаяния и безысходности…