На крыльце голова у меня тут же закружилась, и я со всей оставшейся силой схватилась за крепкие перила, фундаментально вросшие в основания вдоль ступеней. Дом был построен на вертикальном горном склоне, и держался, насколько я поняла, на большой свае, вмонтированной в поверхность горы. Кому вообще могло понадобиться строить дом в таком месте и с такими невероятными усилиями? В голове у меня промелькнуло ощущение дежа вю, и тут же на смену странному чувству повторяющегося момента пришло воспоминание о традиционных китайских деревнях хмонг, в которых дома вот так же лепились в горе, как ласточкины гнезда. Только здесь я не видела других домов, казалось, что других людей вообще не существует в этом новом для меня мире.
Насколько позволяли увидеть глаза, везде простиралось желто-красно-зеленое море осенних вековых деревьев, чуть подсохшего после долгих дождей неба и рваной ваты облаков. Я даже приблизительно не могла определить, в какой стороне может находиться деревня. Вид был красивый, но угрожающий и я, все так же хватаясь за перила, вернулась в дом. Это небольшое путешествие вымотало меня окончательно, так что, добредя до своего ложа, я без ног свалилась на ситцевые мелкие цветочки. Усталость, какой-то мерный гул в голове и тупая ноющая боль в ноге притупляли чувство опасности. Теоретически я понимала, что мне стоило бы тревожиться за свое настоящее и будущее, но радость от того, что можно лежать, не двигаясь, притупила все прочие чувства.
Шаэль вошел совершенно неслышно. Не хлопнула дверь, не скрипнула половица. Он вывалил на стол явно магазинные пакеты. Сквозь прищуренный глаз я заметила круглую коробку, в которой явно проглядывался большой и, кажется, шоколадный торт.
— Не притворяйся. Ты не спишь. — Он стоял ко мне полубоком, и вроде как был увлечен разбором принесенной еды, но вот же, почувствовал, что я наблюдаю за ним.
— Да, я не сплю. — Согласилась послушно.
— Хочешь есть? — слова он проталкивал сквозь горло почти с все таким же трудом.
— А сколько времени я спала? — ответила я вопросом на вопрос. — И что творится в мире? Завал разобрали? Меня ищут? Имей в виду, меня обязательно будут искать.
Шаэль помолчал немного, затем неожиданно зевнул.
— Спала долго. Завал принялись разбирать недавно. Твоим я дал знать, что все в порядке.
— И что теперь? — я пыталась выяснить, каковы его планы насчет меня. Зачем я ему вообще была нужна?
— Ничего, — пожал он плечами. — Будем пить чай. Знаю, что ты любишь чай. Принес.
Он достал из пакета и продемонстрировал мне пачку чая. Даже издалека я поняла, что чай был с бергамотом, и на какое-то мгновение даже почувствовала его запах и вкус. Мне тут же очень захотелось этого чая. Все остальное тут же стало неважно. Удивительно, но это так.
— Хорошо. — Согласилась я.
Шаэль подвинул к моей кровати табуретку, расположил на ней все необходимые продукты и предметы, и через полчаса мы пили чай с бергамотом и ели шоколадный торт. Надо сказать, что Шаэль не очень отставал от меня в деле поедания тортика. Но, может быть, это объяснялось тем, что я все-таки ослабла за время болезни. Иначе фору ему могла бы дать.
— Шаэль, — я воспользовалась благостью момента и решилась спросить своего спасителя о том, что не давало мне покоя уже несколько дней. Ещё перед обвалом. А человек, с удовольствием поедающий тортик, не может сделать тебе ничего плохого. И даже нагрубить не может, наверное, в тот момент, когда у него сладко во рту.
— Скажи честно, ты следил за мной?
Я сказала это скорее утвердительно, чем вопросительно. Потому что он появился очень вовремя в самый пиковый момент, и потому что уверенно сказал про чай с бергамотом. И этот взгляд в окне ночью, в ливень. Я готова была предъявить все эти неопровержимые доказательства слежки, но Шаэль неожиданно сразу и миролюбиво кивнул.
— Зачем?
— У тебя оказалась одна моя вещь. Важная вещь.
Я удивилась. Стала перебирать в уме, какая такая вещь этого странного парня могла у меня оказаться, но ничего подходящего вспомнить не смогла. Он доел своей кусок, шумно отхлебнул чай из чашки и вытер руки о принесенное им заранее полотенце. Полотенце тоже было непонятной давности, с явно ручной вышивкой крестиком каких-то хвостатых животных по краям. Я продолжала смотреть на моего случайного преследователя вопросительно, ожидая продолжения. Шаэль не обманул моих ожиданий. Но не в полной мере. Он просто повторил:
— Важная вещь.
— Скажи, что это за вещь? Не могу понять, что ты имеешь в виду?
— Важная, я же сказал. Обыскал твою одежду. Её с тобой сейчас нет.
Я задохнулась от возмущения:
— Какое право....
— Все равно не мог оставить тебя так. Мокрую. У тебя жар уже начинался.
Шаэль пожал плечами, и вдруг неожиданно хитро подмигнул мне:
— Вот заодно и получилось.
Я бы хотела и дальше возмущаться и призывать к совести, но тут же поняла, что он был прав, и благоразумнее все-таки с моей стороны замять назревающий во мне скандал. И тогда тут же определился второй вопрос, волновавший практически так же сильно, как и первый:
— А эти вещи, которые на мне, они чьи?
— Мамины, — как-то особенно нежно протянул Шаэль. — Мамины....
Повторил он, и в глазах его затуманилась печаль. Это я так сразу подумала строчку из какой-то песни про то, как затуманилась печаль в глазах. Какое-то внутреннее чувство подсказало мне, что о маме лучше не спрашивать.
— А ты живешь здесь? Давно? Один? — любопытство прямо на глазах губило меня, как кошку, но я уже не могла остановиться.
— Хватит вопросов, — следуя моим предчувствиям, отрезал твердо Шаэль. — На сегодня хватит.
Тут мой взгляд упал на коробку с остатками торта и свежераспечатанную пачку чая. Странная мысль просто пронзила меня. И это же было на поверхности!
— А как ты попал в магазин, если там завал? Значит, можно его как-то обойти? Может, я сейчас смогу? Нога-то болит гораздо меньше.
Словно в доказательство этому, я повертела ступней, с которой уже начал спадать отек. Было ещё больно, конечно, но я мужественно улыбалась, стараясь показать, что у меня все в порядке.
— Нет, — сказал Шаэль, чуть запнувшись. — Это совсем в другой стороне. Ты не сможешь пройти. Никто не сможет.
— Почему?
— Никто не должен знать, — сказал мой визави и тут же осекся, словно выдал страшную государственную тайну. Он помолчал ещё немного и повторил:
— Никто не должен знать.
Шаэль вообще, судя по всему, очень любил повторять сказанные им же фразы. Словно прислушивался к звучанию своего голоса и любовался: «Ай, как здорово получилось!».
Сначала меня эта его особенность цепляла, затем я даже привыкла к ней. Так как мне пришлось остаться не по своей воле в гостях у странного парня на несколько дней, а говорить мне было здесь больше не с кем, пришлось получать удовольствие от бесед даже с таким мало и странно говорящим типом. Тем более, что он появлялся не так уж и часто. Обычно приходил к обеду, кормил меня, смотрел уже вполне сносно выглядящую ногу, приносил какие-то необходимые мне вещи, иногда варил кашу или картошку и заставлял меня есть, затем опять уходил, когда совсем темнело. Иногда, но очень редко, он оставался на ночь, выкатывал из-под комода что-то вроде матрасика, расстилал его в углу, ложился и затихал.
Несмотря на то, что мне по всем приметам должно было быть невообразимо скучно в этом чаще всего пустом доме, я как-то научилась даже наслаждаться спокойствием, одиночеством и тишиной. Выходила осторожно на крыльцо, ступени которого терялись где-то внизу, в зарослях то ли кустов, то ли низкорослых деревьев, садилась прямо прогретые к полудню доски пола и всматривалась в такие близкие здесь облака. Иногда мне казалось, что я могу при желании дотронуться до них рукой, но мне было лень вставать с теплых досок, и все сидела в блаженном ни о чем не думанье. Словно постигала какую-то древнюю буддийскую истину, растворялась в окружающем мире, не вычленяя себя из него. Я была и этим небом, и этими облаками, и ветром, и вековыми кряжистыми и солидными деревьями, и в то же время сама собой.