— Гораздо реже.... Почти никогда.
Он неожиданно грязно выругался. И отвел глаза, переживая то, что никогда не сможет забыть. Теперь я чувствовала его, как никогда раньше. Олег опять вздохнул виновато.
— Лиза, я не смогу помочь тебе.
— Я знаю.
— Научился только убегать и прятаться. В старых книгах я нашел главное для себя. Покой. Безразличие. Охранные грамоты. Они меня просто спасают. Демоны являются иногда сюда, потому что чувствуют меня. Я для них надкушенное, но ещё вполне съедобное яблоко.
— То есть, на тебе метка жертвы? — догадалась я.
— На тебе теперь тоже. — Он поднял на меня свои грустные глаза. — Я не знаю, кто сможет противостоять демонам. Так же мне неизвестно, почему и откуда они приходят к тому или иному человеку. Знаю только, что рядом с ними не выжить. Демон из моей матери сожрал моего отца. Отец очень любил маму, и не мог сопротивляться тому, кто поселился в ней. Демоны используют любовь.
— Это же.... — Я задохнулась от негодования. — Это подло! Это против правил!
— О каких правилах ты говоришь? — покачал головой мой мудрый и трусливый собеседник. — Человеческие и демонические правила — это совершенно разные вещи. С их точки зрения, все очень логично и закономерно. Может, даже морально, я не знаю демонического кодекса чести. Они же не захватывают землю. Демоны просто заходят в того, кто готов их принять. Я понял одну простую вещь: просто так они не овладевают человеком. Самая большая трагедия даже не в том, что демоны в ком-то поселяются. Не знаю, что чувствует одержимый, но, как мне кажется, больше всего страдают близкие, которые становятся пищей. Вот это уже, действительно, невозможно печально. Они-то уж точно ни в чем не виноваты. И погибают, чаще всего так и не понимая, что случилось.
Я протянула Олегу небольшую косметичку с паспортом и запасной зубной щеткой.
— Вот, оставь у себя, ладно?
Он кивнул. Я уже было совсем собралась уходить в свой личный, выращенный на подоконнике нашего дома ад, когда вдруг вспомнила:
— А твой компаньон? Гарик?
Олег сразу понял, что я имею в виду.
— У него ситуация легче. Друг. Одержимость идеей сверхчеловека, перерастающая в фашизм. Гарик пытался его спасти, но не успел. Убийство трех афроамериканцев. Пожизненное. Не пожелал бы оказаться рядом с его демоном на нарах.
***
Что чувствует одержимый, когда в него вселяются демоны?
".... Я уже не жду никаких знаков. Хотя ещё совсем недавно, просыпаясь по утрам, первым делом вспоминал, что мне снилось, и раздумывал, как это повлияет на мой день. И толковал в сторону счастливых предзнаменований даже самые неприятные. Мне всегда казалось, что все можно обратить себе на пользу, даже самые безвыходные ситуации. И у меня же это получалось! Но только не сейчас.
С тех пор, как эти твари выпили мою удачу, я чаще всего молчу, хотя Элик все время пытается разговорить меня. Он чувствует себя предателем, и думает, что я на него злюсь. Только это совсем не так. Я, как и прежде, считаю его своим лучшим другом, только знаю, что он все равно не поймет, что со мной происходит. А если и поймет, то явно не согласится на ту роль, которая остается ему.
Эта тоска накатывает на меня в любой момент, и найти для неё подходящий просто невозможно. Осталась ли во мне жизнь? Только подобие. Исчезли краски, запахи, ощущения. Абсолютно все события, попадая в меня, становятся одним единственным липким комком грязного пластилина. И мне стыдно самому себе в этом признаться, но когда Элик, чувствуя себя виноватым, начинает оправдываться, мне становится легче. Мне явно нравится, что он становится подавленным, и в меня из него, словно песок в настольных часах пересыпается ощущение жизни.
Я хожу на занятия, и не пропустил с тех пор ни одной лекции, что само по себе уже не очень привычно для меня. Ловлю себя на том, что словно принюхиваюсь к окружающим людям, меня тянет ощущение страха, горя или неуверенности, которое исходит от некоторых из них. Иногда мне кажется, что у меня появились какие-то сверхспособности. И это происходит явно после той ужасной ночи. В больнице мне было не того, но когда я вышел из неё, то понял сразу — мой мир стал другим.
А вчера меня прорвало. Я кричал на Элика, меня словно несло на волне этих криков, не смог остановиться, и снова и снова возвращался к тому темному переулку и одному из гопников — тому, с лихорадочно блестящими глазами и зловонным запахом изо рта. Тому, которому не нужны были наши деньги и мобильники, а нужно было что-то другое, что отдать добровольно я не мог при всем своем желании.
Я кричал, вспоминая, как мой друг трусливо выворачивал карманы и, сверкая белыми подошвами своих кроссовок, метнулся прочь от этого места, где мое лицо и внутренности превращали в фарш, и собирались превратить в фарш мою душу, стягивая с меня джинсы.
— Этот годится только для еды, — произнес ему вслед каким-то утробным голосом один из этой своры, и я явно услышал каждое слово из этой фразы, и она впечаталась почему-то в моё сознание, кажется, навечно.
Элик съежился в углу нашей общежитской комнаты, потускнел, а мне стало невероятно радостно. Я опять увидел мир в красках, сердце мое выстукивало победный марш, качало кровь по венам, и я ощущал это бурление и движение крови.
Это единственное, что меня заставляет чувствовать себя живым. Впрочем, есть ещё кое-что, дающее мне успокоение. Это воспоминание о том, как его же собственный нож входил в живот зловонного гопника. Не знаю, выжил ли он, но мне очень хочется думать, что эта тварь сдохла. И это я ......«
«.... Сказала мама. Мне очень жалко её, но я уже ничего не могу сделать. И ещё я очень зол на Элика, который сообщил ей о том, что случилось. Зачем он это сделал именно сейчас, когда все позади? У меня уже все в порядке, рука срослась, головные боли почти прекратились. Зачем этому идиоту понадобилось вызывать сюда мою маму, спустя несколько месяцев после той драки? Она остановилась в гостинице, но каждый день таскается к нам в общагу, и прет на себе какие-то банки, склянки, коробки с едой. Словно успокаивает свое чувство ответственности за сына, напихав в него жратвы до отвращения. Меня это злит до невозможности, есть в этом какая-то фальшь и неправда. Может, поэтому я начинаю ломаться и капризничать, как прыщавый подросток в пубертатный период? Вчера я кинул в неё куском пиццы, и с одной стороны сам испугался тому, что сделал, а с другой, видя, как она побледнела и расстроилась, опять ощутил это живое бурление крови.
— Я не люблю пиццу с грибами, — закричало что-то чужеродное во мне, и оно же преисполнилось ликования, — идите в задницу со своей пиццей!
Элик с мамой как-то странно переглянулись, и почему-то оба промолчали. Ни увещеваний вести себя прилично, ни нудных нотаций. И это очень странно....»
«Мне приснился кто-то по имени Генрих. Это как-то очень необычно, хотя бы потому, что я никакого Генриха не знаю. И никогда не встречал раньше. Даже во сне я не видел его лица, хотя почему-то мне было очень важно разглядеть, кто скрывается под этим именем. Он сказал, что теперь он мой самый лучший друг. После того, как помог мне в том темном закоулке, когда ни одна живая тварь не пришла мне на помощь. „Теперь ты понял, кто твой лучший друг?“, — спросил он меня. „Теперь вместе мы горы свернем“, — так сказал он. Мы сидели с этим Генрихом без лица на голом пустынном холме, и с этого холма почему-то ничего не было видно. По обе стороны от нас расстилалась пустота. Мне было страшно и очень одиноко, но Генрих сказал, что я скоро привыкну, и буду получать удовольствие от этого состояния. Я спросил его про Элика, Генрих захохотал и сказал, что Элик мне больше не нужен. Почему-то я ему поверил, хотя что-то во мне хотело послать этого Безличного куда подальше. Я сказал ему, что хочу вернуться к своей прежней жизни, но Генрих сказал, что это невозможно. Так как я убил того вонючего парня, и после убийства прежней жизни не бывает. И что выбора у меня не было. Либо тот поддонок меня, либо я его. А если не хочу, чтобы кто-то узнал об этом, я должен слушаться Генриха. Потому что он.....»
«- Зачем ты записываешь всю эту шнягу? — раздалось у меня в голове, когда я открыл тетрадь. — Ты же не дряхлый пердун, чтобы кропать свои старческие мемуары?