Ануш сделала едва заметный знак рукой, и все стали возвращать пустые пиалы на место. Торжественная тишина была прервана, но чувство чего-то необычного, объединяющего всех этих людей и выделяющего каждого, как особую ценность мироздания, не прошло.
Под мягкий стук пиал, возвращаемых на место, в комнату входили оставшиеся в деревне на сезон большого снега мужчины. Их было всего пять человек, и каждый из них держал в руках не похожий на остальные музыкальный инструмент. Это были какие-то совсем необычные и очевидно очень старые инструменты, но я не большой теоретик музыки, поэтому могу и ошибаться. Единственное, что мне пришло в голову, это откуда-то известное мне название «дудук», когда я увидела в руках у одного из вошедших большую деревянную трубу. Оказавшаяся вдруг совсем рядом со мной Лия шепнула: «Это гариби, сейчас будет музыка». Впрочем, про музыку я догадалась и без неё.
— Что такое гариби? — так же тихо спросила я её.
— Музыканты. Они поют и играют только раз в год. В сезон большого снега. Слушай, это просто замечательно, — успела шепнуть мне Лия, и в тот же момент по комнате поплыли странные, одновременно зовущие за собой и печальные звуки. Они витиевато огибали все, что находилось на пути их звучания, одновременно проникая в сердце, заставляя его стучать в унисон со своими кудрявыми переливами и перекатами. В этой мягкой лавине, увлекающей за собой, бурлила горная река, то стремительно несущаяся по камням, то свергающаяся водопадом с отвесной скалы. Слышался щебет птиц, а сквозь причудливый калейдоскоп смыкающихся крон древних кряжистых деревьев проникало солнце. Я снова сидела на прогретом случайным осенним солнцем камне, и то ли в музыке самой, то ли перед моими глазами блеснуло что-то яркое, и в тот момент мне стало понятно, что это река сама принесла мне дары свои — кулон и ..... Шаэля? Музыка объясняла все, что происходило со мной, как только могла она. Не словами, а образами, которыми она щедро делилась, пытаясь открыть не то, что я вижу, а то, что таилось в сердце. Она словно вытягивала истинные чувства и желания из самой глубокой глубины, не заставляла, а намекала принять верное решение.
Это была очень древняя, очень странная и очень опасная музыка. Она откатывалась к прошлому, соединяя его с настоящим. И намекала на будущее, но лишь намекала.
Откуда-то пришло понимание, что эту же самую музыку слышали стены древнего храма, что она сопровождала древние, ныне почти забытые служения прошлым богам. А затем, изгнанная из порушенных капищ, стала уделом бездомных скитальцев, не находящих дома и покоя. И служила, может быть, единственным утешением гонимых адептов уничтожаемой веры.
Она была мудра, как много поживший и почти все видевший старик.
Что-то было там ещё, почувствовала я. Не могла уловить, все время срываясь в самый последний момент с ощущения, что вот-вот пойму это очень важное. Люди и вещи, которые находились в комнате, словно растворились в звуках, уплыли за ними, стали нереальными. Осталась только я, словно обнаженная совершенно. На мне не было ни одежды, ни кожи, ни сухожилий, ни костей. Обнаженная душа с непривычки обжигалась о музыку, и это было состояние одновременно болезненное и сладостное. «Да» — подумала я, отвечая на вопрос, который мне не был задан. Собственно, в этот момент вообще не знала, чему сказала «да».
Не в силах больше смотреть в глаза самой себе, проявленной через эту музыку, я отвернулась к темному окну, у которого каким-то образом оказалась. По ту сторону бытия, отделенной всего-навсего куском хрупкого стекла, на меня из темноты ночи смотрели глаза. И я знала, чьи глаза это были. Знала настолько, что через мгновение уже не чувствовала ни холодный морозный воздух, ни порывы колкого ветра, ни режущего света хрустальных звезд с бездонности небес. Меня вынесло и музыкой, и зовущей силой, которой невозможно было сопротивляться простыми человеческими мыслями, и той бездной, которая только что открылась во мне. Только что стою у окна, обхватив предплечья беспомощными руками в последней попытке защититься от потока, в который увлекает меня эта музыка и таинственный напиток, а через мгновение я уже почти обвисаю в ждущих руках в темноте заметаемой снегом беседке во дворе.
«Это все аштаракский глинтвейн», — спасительно думала я сквозь невыносимо томительное и приятное головокружение, чувствуя его мягкие прохладные губы сразу всюду — на щеках, в уголках рта, шее, теплой ключице. И сквозь эту истому очень приблизительно доносилась трезвая мысль: «Хватит пенять то на кулон, то на глинтвейн. Тебе просто этого хочется. Вот и все». Я зацепилась за это уничижительное «вот и все», и с трудом, но отстранилась. Уперлась руками в его грудь, мягко отталкивая, не подпуская к слишком интимной границе, за которой заканчивается один человек и начинается другой. Попыталась заглянуть в его душу, но взгляд Шаэля был рассеянным, блуждающим, кроме того, у меня самой все плыло перед глазами.
— Это все аштаракский глинтвейн, — повторила я свои мысли вслух. Как можно серьезнее.
— Не пей больше эту отраву. На самом деле, это все — наша тяга друг к другу, — строптивым эхом отозвался Шаэль.
— Мы не будем этого делать, — собрав всю волю в кулак, сказала я.
— Будем, — вторил он мне, но как-то неправильно. Затем он словно соскочил со словесной колеи, которую я с таким усилием проложила, и сказал:
— Обязательно будем. Жду тебя в доме невесты. Ты скоро придешь.
Шаэль опять перешел на отрывистый, какой-то недоразвитый стиль изложения своих мыслей. Я помотала головой, давая понять, что не приду. Никогда и ни за что.
— Сегодня. Ночью. Просто не будет выбора.
Шаэль внезапно растворился в окружающей беседку тьме, и сразу поднялась низовая вьюга, запорошившая и его следы, и вообще сам факт его недавнего существования здесь. Осталось ощущение, что все это мне привиделось. Или.... Намечталось?
На пороге показалась хрупкая фигурка Леи, она отважно шагнула в начинающее печально завывать пространство.
— Лиза! — закричала она против ветра, и он тут же отнес её зов обратно в дом. Но я услышала, и изо всех сил начала махать ей руками. Затем я направилась к ней.
— Что ты тут делаешь? — удивленно спросила Лия. — Холодно.
— Думаю, — неопределенно ответила я. — Ты чего выскочила? Что-то случилось?
— Просто спать хочу. Может, нам уже пора?
Я согласилась.
Мы ушли из гостеприимного дома, и, оставляя позади теплый свет его окон и ощущение уюта, которое надолго сохранилось в нас, отправились по заснеженной улице. Идти было недалеко, но трудно. Потому что разыгралась самая настоящая вьюга. Таинственные тени, очевидно, подкрепленные волнительным кружением головы от знаменитого Аштаракского глинтвейна, метались в низких порывах ветра. Он бил куда-то довольно подло под коленки, и наши, и так некрепкие ноги, подгибались от каждого натиска. Тем не менее, нам было весело.
— Лия, а ты не заметила ничего необычного? Не почувствовала? — я хотела убедиться, что мне не показалась ни торжественность момента, ни ощущение проникновения в какую-то, тщательно спрятанную от непосвященных тайну.
— Разве что мы все-таки напились аштаракского глинтвейна, и теперь — совершенно пьяные, — Лия захохотала, вспоминая явно удавшийся вечер, и тут же, не удержавшись на ногах, упала, увлекая меня за собой. Мы покатились, как две снежные бабы вниз по намороженной улице, идущей под уклон, прямо к нашему дому. У меня промелькнула мысль, что и я, и Лия прекрасно вписываемся в снежную композицию «Зимнее возвращение двух подгулявших ведьм домой из гостей». Я немедленно поделилась этой мыслью с Лией, и мы опять захохотали, от бессилия, который вызывал смех, мы никак не могли подняться. Было настолько безмятежно, что я взмолилась Богу, остаться в этом состоянии, как можно дольше, и чтобы этот вечер никогда не закончился.